С одной стороны, также и внутри эволюционной теории познания дедуктивно выводится утверждение, что наши структуры восприятия и опыта применимы в областях нашего непосредственного окружающего мира и что в других областях, мире непривычных размеров, они могут отказывать.
С другой стороны, эта констатация не является новой для современной науки, скорее даже — по меньшей мере, с возникновения теории относительности и квантовой механики — тривиальностью.
Общие формы созерцания и категории, такие как пространство, время, материя и причинность, сослужили хорошую службу в мире "средних размеров", к которому человечество приспособлено биологически. Здесь вполне удовлетворительны ньютоновская механика и классическая физика, которые основываются на этих категориях. Они, однако, отказывают, когда мы вступаем в миры, к которым человеческий организм не приспособлен.
Это имеет место, с одной стороны, в атомарном, с другой — в космическом измерении. (v.Bertalanffy, 1955, 257)
(v.Bertalanffy, 1955, 257)
Поэтому классическую или, по меньшей мере, ньютоновскую физику можно охарактеризовать как "физику средних размеров". Она приобретает свою значимость благодаря тому, что исходит из осуществляемого почти без трения движения луны и планет и, полученные таким образом законы (уравнения движения и закон гравитации), переносит на земные проблемы (свободное падение и др. как гравитационные силы). Она объединяет, тем самым, механические законы «подлунного» и "надлунного мира" (см. стр.30) и охватывает благодаря этому широкую область наблюдаемого мира таким образом, что нужно большое повышение измерительной точности, чтобы вообще можно было установить несогласованность. Если бы не было планет и луны, траектории которых можно было измерять на протяжении столетий, а имелись бы только кометы, или небо было бы покрыто облаками, то закон гравитации и, возможно, также уравнения движения были бы установлены значительно позднее. Но, так как ньютоновская физика описывает именно наш опытный мир с удивительной точностью и предсказательной мощью, потребовалось свыше 200 лет, чтобы она была не только дополнена, а скорректирована.
Кантовскую трансцедентальную философию также можно рассматривать как "теорию познания среднних размеров".
Фактически Кант ведь рассматривается зачастую как философ ньютоновской физики. Такая трактовка только усоловно правильна, так как, во-первых, Ньютон имел свою собственную философию, которая существенно отличалаь от кантовской и, во-вторых, пространству и времени в ньютоновской механике приписывается объективный (даже абсолютнывй) характер, который Кантом как раз отрицался.
Во всяком случае Кант показал, что мы встраиваем в опыт инструменты (алфавит, сеть) так что наше опытное познание содержит эти познавательные структуры.
То, что полученное при этом понятие познания так хорошо согласуется с естественнонаучным понятием познания кантовской эпохи, может показаться нам подозрительным; но — и это является удивительным — от самого Канта и его сторонииков через много поколений данный факт рассматривался как большой успех кантовской философии. Кант полагал, что ему удалось показать, что понятие познания математического естествознания обосновано сущностью разума; он не видел, что он анализировал именно только тот разум, который был развит вместе с математическим естествознанием и что также эта ступень познания ещё не означает его завершения.
(Reichenbach, 1933,604)
Он не видел также, что научное познание может выходить за пределы опытного. (Тогда ещё не было теорий, которые бы подталкивали к пониманию такой возможности.) И, наконец, он не мог видеть, что наши субъективные структуры познания сами представляют собой приспособление к реальному миру. (Это предполагает наличие генетики и теории эволюции, которых тогда ещё не было.)
Также, как глаза выделяют из электромагнитного спектра определённый участок, который значим для выживания, (потому что атмосфера для этого участка спектра проницаема и солнечное излучение достигает там максимума (см. стр. 97), точно также наши формы созерцания и категории приспособлены к миру повседневного опыта; опыту, который могли иметь уже пещерные люди и гоминиды миллион лет назад.
В рамках эволюционной теории познания было бы поэтому рискованным антропоморфизмом предполагать. что мир во всех областях должен быть структурирован так, как мы его познаём и конструируем в среднем измерении. Перенос этого опыта на большие или меньшие размеры, времена, массы и т. д., экстраполяция на непривычные измерения, может быть рабочей гипотезой, опровержения которой можно ожидать в любое время. Физика 20 столетия многократно поставляла такие коррекции наших мнимо априорных (т. е. независимых от опыта) структур познания (см. стр 13.).
Куда бы ни проникала физизическая картина мира, вплоть до атома, везде обнаруживается неточность в согласовании между априорно-"необходимым" и эмпирически действительным, будто "мера всех вещей" для этих областей тонкого измерения была слишком грубой и приблизительной, и только в общем и вероятностно-статистически согласовывалась с тем, что должно постигаться в вещах в себе.
(Lorenz,1941,113)
Недопустимой экстраполяцией является, например, утверждение, что материя должна быть бесконечно делимой, только потому, что в нашем макроскопическом мире нет границ делимости или, что структуры физического пространства должны быть повсюду эвклидовыми, потому что на Земле мы не можем обнаружить отклонений от эвклидовости. (Обоснование, согласно которому "потому что мы не можем представить не-эвклидовых пространств", было бы к тому же чистым антропоморфизмом.)
В определённой степени счастливой случайностью является то, что мир средних размеров, с которым мы взаимодействуем, относительно стабилен.
Отношения на земной поверхности навязывают представление, которые оказываются неточными, хотя нам они предствляются как мысленно-необходимые. Суть данного обстоятельства состоит в том, что большинство предметов на земной поверхности, исходя из земной точки зрения, существуют длительное время и почти стабильны в пространстве.
(Russel, 1972, 11 f)
Рассел разъясняет это с помощью следующего образа: Если бы мы были размером с электрон, мир вокруг нас состоял бы из крохотных частиц, кружащихся в невообразимо быстром танце. Были бы мы величиной с солнце и имели бы, соответственно, замедленные возможности восприятия (напр., субъективный временной квант в районе нескольких дней или лет, см. стр. 100 и далее), то универсум представлялся бы нам как ужасающее скопище галлактик, звёзд и планет.
Идея относительно большой стабильности, которая принадлежит нашему нормальному миру восприятия, покоится на факте, что мы обладаем той величиной, которой обладаем, и живём на такой планете, поверхность которой не очень горяча. Если бы этого не было, физика времён до открытия теории относительности не удовлетворяла бы наш разум. Мы бы никогда не создали таких теорий. Мы должны были бы одним прыжком перейти к физике относительности или же иначе мы бы никогда не не смогли обнаружить естественнонаучных законов. Нам повезло, что мы не были посталены перед этой альтернативой, так как почти невообразимо, что один человек мог бы создать произведения Евклида, Галилея, Ньютона и Энштейна.
Если наш познавательный аппарат в экстремальных условиях выдвигает ложные гипотезы об окружающем мире (см. стр 50, 123), то из этих ошибок мы многое можем узнать о самом аппарате. Аналогично именно из сбоев нашего "аппарата отражения" мы узнаём о его структуре (категориях, принципах заключений и т. д.). Возможность таких сбоев повседневного рассудка во времена Канта не была так ясна, как сегодня, так что психологически понятно, когда Кант полагал возможным вообще исключить такие сбои.
Деантропоморфизация нашей картины мира
Целью науки является знание. (Неоспоримо, правда, что мотивы учёных, зачастую, другие.) Мы хотим знать, как устроен мир, каковы его свойства и структуры. Мы стремимся прежде всего к объективному познанию мира. Мы интересуемся, следовательно, не только тем, что нам отвечает мир, когда мы его спрашиваем, как он нам является, когда мы наблюдаем, экспериментируем, делаем измерения, но также его объективными структурами, которые имеются в наличии тогда, когда их никто не наблюдает. Поэтому мы не застываем на «данном»; мы выдвигаем гипотезы и теории, с помощью которых мы стремимся ухватить определённые черты мира-в-себе (см. постулат объективности на стр. 31).
Наука, тем самым, осуществляет (согласно интенции) объективирование нашей картины мира. "Картиной мира" мы называем знание, которое мы имеем о мире, человеке и месте человека в этом мире. (В понятии «мировоззрение», напротив, скрываются также религиозные, идеологические или философские компоненты, которые мы здесь сознательно исключаем.) Правда, науку развивает человек; но также наоборот, именно наука даёт человеку ясное понимание его места в мире.
Человек всегда склонен к тому, чтобы маленькую область, в которой он живёт, рассматривать как центр мира и делать свою специальную частную жизнь масштабом универсума. Это тщеславное притязание, этот довольно провинциальный способ мыслить и судить, он должен оставить.
(Cassirer, 1970,16)
Если следовать истории научной картины мира, то можно констатировать две тенденции, которые тесно взаимосвязаны друг с другом:
a) Место человека всё больше и больше сдвигается от центра мира к его «краю».
b) Научные понятия и теории всё больше отдаляются от повседневного языка и повседневного знания.
c)
Из науки проистекают глубокие сдвиги в понимании места человека в космосе. В средневековье Земля была центром видимого мира и всё имело цели, соразмерные человеку. В Ньютоновском мире Земля стала маленькой планетой, вращающейся вокруг незначительной звезды; астрономические расстояния были настолько большими, что Земля в сравнении с ними представлялась булавочной головкой. Представлялось невероятным, что это огромное сооружение было выдумано только только для блага немногих творений на этой булавочной головке.
(Russel, 1961,523)
Первоначальная картина мира была антропоцентристской и антропоморфной. Антропоцентристской была геоцентристская система мира, что уже неоднократно обсуждалось и не нуждается здесь в дальнейших разъяснениях. Антропоцентристскими были также средневековые метафизика и теология.
Обе эти доктрины- основывались — как бы не различались они в своих методах и целях — на общем принципе: обе представляли универсум как иерархический порядок, в котором человек занимает высшее место. В философии стоицизма и в христианской теологии человек описывался как ключевое звено универсума.
(Cassirer,1970,15)
Рай для человека здесь, потоп направлен против человека; кометы, землетрясения, извержения вулканов — знаки бога или боги для человека; они означают ожидания, угрозы, обещания. Также и астрология является чистым антропоцентризмом. То, что звёзды могут оказывать влияние на человеческую жизнь и что мы можем предсказать это влияние, относится к числу древнейших человеческих верований. Именно потому, что оно соответствует антропоцентристской картине мира, оно очень трудно искоренимо. Учение, которое отводит человеку почётное место, будет признано им скорее, нежели то, которое не предоставляет ему никаких привилегий. О том, что Земля не занимает привилегированного, в физическом смысле, места во Вселенной, свидетельствует не только переход от геоцентристской системы к гелиоцентристской, но фактически любое другое знание из области астрономии и космологии: луна является охлаждённой материей (Анаксагор), звёзды — раскалённые шары (Джордано Бруно); существует много солнц, много планетных систем, много млечных путей (Кант); распределение химических элементов во Вселенной примерно постоянно; физические законы действуют во всём универсуме…
Дальнейший аргумент против антропоцентристской картины мира даёт учение о происхождении видов. Человек рассматривается как звено в непрерывной цепи развития и тем самым лишается привилегированного места также и в биологическом плане. Отсюда, во многом, проистекает — как уже упоминалось на стр. 67 — эмоциональное сопротивление эволюционной теории.
Естественным образом приводят наши интересы (и поэтому также школьные занятия) к человеко-центированному знанию. Так, мы охотно принимаем, что растения служат как источник кислорода для животных и человека. Но биологически кислород является побочным продуктом растительного фотосинтеза. В действительности, многие растения развиваются существенно лучше в искусственной атмосфере с пониженным содержанием кислорода, нежели в «нормальном» окружении.
Подходя естественно-исторически, было бы весьма уместным сказать, что животные и люди, с точки зрения растений, представляют собой в высшей степени полезные жизненные формы, так как они взяли на себя решение задачи "устранения отходов", другим способом для растений неразрешимую, что рано или поздно привело бы к гибели растений от ими самими производимого кислорода.
(v.Ditfurth, 1973,55)
Аналогично тому, как курица, согласно изображению дарвиновского критика Самуэля Бутлера, представляет собой лишь трюк яйца в целях производства нового яйца, можно утверждать, что животные и люди служат растениям в качестве уборщиков отходов.
Также, как в кислородном цикле, человек во многих других случаях выступает только как элемент круговорота веществ, который включает человека, но никак его не выделяет.
Прогресс науки можно рассматривать как изменение перспективы, в результате чего человек всё дальше отодвигается от центра. Человек — ни творец мира, ни его цель. Здесь имеются, естественно, антропологические следствия, которых мы не касаемся.
Ещё важнее, чем изгнание человека из центра Вселенной, была деантропоморфизация нашей картины мира. При этом черты, которые основывались на специфичеком человеческом опыте, неуклонно элиминировались наукой.
Этой цели служили, например, измерительные инструменты. Они не только функционально заменяли наблюдатели и были надёжнее, быстрее и точнее его, они расширяли исследовательскую область по многим направлениям. Например, они чувствитеельнее и обрабатывают сигналы, которые так слабы, что наши органы чувств на них не реагируют. Они имеют большие разрешающие способности, т. е. два раздражения, которые для нас не различимы, могут регистрироваться ими как различные. Далее, они выходят за пределы доступных нам областей восприятия. Спектр видимого света расширяется до включения электромагнитного спектра; мы производим и воспринимаем ультрафиолет, мы используем приборы для определения наличия электрических и магнитных полей, мы шлифуем линзы, изготавливаем микроскопы и ускорители, чтобы сделать структуру микромира видимой или познаваемой как-либо иначе; мы конструируем подзорные трубы и радиотелескопы, чтобы принимать сигналы из космоса. Мы расширяем, следовательно, область наблюдаемых величин.
Деантропоморфизация основывается не только на использовании высокочувствительных приборов и расширении соответствующих областей. Наука выдвигает гипотезы и теории о мире, которые хотя и должны объяснять наш опыт, но которые во многих отношениях отличаются от гипотез повседневного опыта. Также и здесь мы пытаемся выходить за пределы чувственно воспринимаемого, правда, в совершенно ином направлении нежели измерительные приборы: