Постепенно Сталин все глубже погружался в свое одиночество. Но оно было очень своеобразным: он как бы растворялся в государственных задачах, его личность огосударствлялась. Вспомним, как он сказал сыну Василию: «Я не Сталин. Сталин — это СССР». Это фантастически трагическое признание человека, которого хочется назвать несчастным. Но вот вопрос: ощущал ли он себя таковым?
Думается, иногда ощущал, и очень остро. Отсюда — постоянное заполнение его пространства коллективными ужинами, коллективными просмотрами фильмов и посещением театров.
В его жизни появилась русоволосая, румяная Валентина Истомина, выпускница медучилища, которую Светлана Аллилуева описывает так: «Молоденькая курносая Валечка, рот которой целый день не закрывался от веселого звонкого смеха». Она была подавальщицей на даче в Зубалове, с 1938 года — в Кунцеве, где стала сестрой-хозяйкой, то есть экономкой.
Эта женщина оставалась со Сталиным до самой его смерти и никогда не пыталась повлиять на его решения. Она незаметно для посторонних глаз была с ним и на международных конференциях в Ялте и Потсдаме.
Позднейшие разговоры о любовницах Сталина — певицах Вере Давыдовой и Наталии Шпиллер, балерине Ольге Лепешинской — это пустая молва. Он действительно с ними любезничал после спектаклей и концертов, словно испытывая на них свое природное мужское обаяние, но — не более того. Пуританину не были нужны любовные победы.
В мае 1938 года кунцевскую дачу перестроили, что внесло некоторое обновление в сталинскую повседневную жизнь. Построенная пять лет назад, одноэтажная деревянная дача («распластанная среди сада, леса, цветов» — С. Аллилуева) превратилась в кирпичную. Ранее здесь уже были построены электростанция, баня с бильярдом, служебный домик, складское помещение с погребом, оранжерея с котельной, пруд.
«Отец жил всегда внизу, и по существу, в одной комнате. Она служила ему всем. На диване он спал (ему стелили там постель), на столике возле стояли телефоны, необходимые для работы; большой обеденный стол был завален бумагами, газетами, книгами. Здесь же, на краешке, ему накрывали поесть, если никого не было больше. Тут же стоял буфет с посудой и с медикаментами в одном из отделений. Лекарства отец выбирал себе сам, а единственным авторитетом в медицине был для него академик В. Н. Виноградов, который раз-два в год смотрел его. В комнате лежал большой мягкий ковер и был камин — единственные атрибуты роскоши и комфорта, которые отец признавал и любил. Все прочие комнаты, некогда спланированные Мержановым в качестве кабинета, спальни, столовой, были преобразованы по такому же плану, как и эта. Иногда отец перемещался в какую-либо из этих комнат и переносил туда свой привычный быт»349.
Единственное его увлечение — сад и парк. За все время его жизни в Волынском было высажено 60–70 тысяч деревьев: яблони, вишни, виноград, тук, липы, березы, клены, сосны, ели, жасмин, калина, крыжовник, шиповник. Он любил ландыши, фиалки, левкои, вербену, петунии, гелиотропы, кудрявые гвоздики Шабо, канны, сирень. Он всегда любил цветы. Еще когда не умел ходить, его мать, показывая цветы и маня ими, поощрила малыша сделать первые шаги.
Вот так было заполнено пространство этого 59-летнего человека. Его власть была огромной, но лично ему требовалось немного. Наверное, обрезая секатором засохшие ветки деревьев, он ощущал беспредельность своего внешнего мира и адекватность ему своего внутреннего. Здесь обе ипостаси, диктатора и человека, находились в гармонии.