Поезд трогается, рано или поздно, даже если ты остаешься на перроне, даже если ты смертельно опаздываешь, нервно сидя в такси или бесполезно простаивая в очереди к сломанному кассовому аппарату. Поезд трогается. Трогается и удаляется, мягко лавируя в хитросплетении железнодорожных путей, являя собой некий символ для всякого, кто остался, для всякого, кто успел, для всякого, кто просто курит и никуда не спешит.
Есть на свете, я считаю, несколько фундаментальных вещей. Для каждого они, разумеется, свои. Я, например, могу сказать так: весна всегда приходит; Ма всегда любит тебя; смех всегда спасает; планета летит сквозь космос; С’чн Т’гай Спок в каждом из миров – первый помощник капитана Кирка; самолет – живое существо, урчащее, если гладить глянцевый бок его фюзеляжа; и – поезд всегда трогается.
Есть ли тогда смысл переживать об этом, мой друг? Сотни раз я бывала внутри изумрудной чешуйки вагона, колыбельно несущего меня сквозь города и леса и поля к кому-то или от кого-то. Десятки раз я была тем, кто опоздал, - задыхающимся, плачущим или смеющимся, оставшимся под дождем или палящим солнцем, бывшим в минуте или даже секунде от успеха. И ничего из этого не было лишним, мой друг, как не бывает лишним просто смотреть, как вагон удаляется, превращаясь в точку и сливаясь наконец с горизонтом.
Так и слова: рано или поздно выбираются на свет, как появляется состав, медленно ползущий сквозь тоннель; как касается его лобового стекла новое солнце, и как лучи его гладят устало морщинистое лицо машиниста. И никаких усилий, мой друг, никаких условий. Никто не скажет тебе, как это должно случится. Никто никогда не сможет подготовить тебя к тому факту, что однажды, возможно, ты начнешь неконтролируемо исторгать из себя килотонны слов, что они будут таранить твое нутро словно тот товарняк, пока ты не выпустишь их, пока ты не откроешь свой блокнот, не достанешь мятую сотку или старый кассовый чек из кармана, и не начнешь все-таки писать, чтобы тебя не разорвало на лоскуты, заляпанные невыплаканными чернилами.
Все хорошо, правда. Со временем мы все понимаем, что сомневаться в своем творчестве – это нормально. Что слова часто бывают нужными, но иногда – лишними. Что всякий творец волен создать то, что ему хочется, но не всякий визирь обязан принять все, чего его взор коснулся. Что больше нет нужды оглядываться на тех, кому ты не нравишься, если за место этого ты всегда можешь разрешить себе тех, кто любит тебя. Все, в конечном итоге, оказывается очень просто: разреши себе. Это необходимо, чтобы понять одну важную вещь: ты – не одинокий перрон, вынужденный ежечасно смотреть, как поезда отправляются в путь, ты – и есть один из этих составов.
Разреши себе осознать это, мой друг, и отправляйся, наконец, в путь.
