Как ты это находишь?

-- спросил я Швабрина, ожидая похвалы, как дани, мне непременно следуемой. Но к великой моей досаде, Швабрин, обыкновенно снисходительный, решительно объявил, что песня моя нехороша.

-- Почему так? -- спросил я его, скрывая свою досаду.

-- Потому,-- отвечал он,-- что такие стихи достойны учителя моего, Василья Кирилыча Тредьяковского, и очень напоминают мне его любовные куплетцы.

Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом. Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажу ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. "Посмотрим,-- сказал он,-- сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?"

-- Не твое дело,-- отвечал я нахмурясь,-- кто бы ни была эта Маша.

Не требую ни твоего мнения, ни твоих догадок.

-- Ого! Самолюбивый стихотворец и скромный любовник! -- продолжал Швабрин, час от часу более раздражая меня,-- но послушай дружеского совета: коли ты хочешь успеть, то советую действовать не песенками.

-- Что это, сударь, значит? Изволь объясниться.

-- С охотою. Это значит, что ежели хочешь, чтоб Маша Миронова ходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серег.

Кровь моя закипела. "А почему ты об ней такого мнения?" -- спросил я, с трудом удерживая свое негодование.

-- А потому,-- отвечал он с адской усмешкою,-- что знаю по опыту ее нрав и обычай.

-- Ты лжешь, мерзавец! -- вскричал я в бешенстве,-- ты лжешь самым бесстыдным образом.

Швабрин переменился в лице. "Это тебе так не пройдет,-- сказал он, стиснув мне руку.-- Вы мне дадите сатисфакцию".

-- Изволь; когда хочешь!-- отвечал я, обрадовавшись. В эту минуту я готов был растерзать его.

Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу и застал его с иголкою в руках: по препоручению комендантши он нанизывал грибы для сушенья на зиму. "А, Петр Андреич! -- сказал он, увидя меня,-- добро пожаловать! Как это вас бог принес? по какому делу, смею спросить?" Я в коротких словах объяснил ему, что я поссорился с Алексеем Иванычем, а его, Ивана Игнатьича, прошу быть моим секундантом. Иван Игнатьич выслушал меня со вниманием, вытараща на меня свой единственный глаз. "Вы изволите говорить,-- сказал он мне,-- что хотите Алексея Иваныча заколоть, и желаете, чтоб я при том был свидетелем? Так ли? смею спросить".