Василиса Егоровна приняла нас запросто

и радушно и обошлась со мною как бы век была знакома. Инвалид и Палашка накрывали стол. "Что это мой Иван Кузмич сегодня так заучился! -- сказала комендантша.-- Палашка, позови барина обедать. Да где же Маша?" -- Тут вошла девушка лет осьмнадцати, круглолицая, румяная, с светло-русыми волосами, гладко зачесанными за уши, которые у ней так и горели. С первого взгляда она не очень мне понравилась. Я смотрел на нее с предубеждением: Швабрин описал мне Машу, капитанскую дочь, совершенною дурочкою. Марья Ивановна села в угол и стала шить. Между тем подали щи. Василиса Егоровна, не видя мужа, вторично послала за ним Палашку. "Скажи барину: гости-де ждут, щи простынут; слава богу, ученье не уйдет; успеет накричаться".-- Капитан вскоре явился, сопровождаемый кривым старичком. "Что это, мой батюшка? -- сказала ему жена.-- Кушанье давным-давно подано, а тебя не дозовешься". -- "А слышь ты, Василиса Егоровна,-- отвечал Иван Кузмич,-- я был занят службой: солдатушек учил".-- "И, полно! -- возразила капитанша.

Только слава, что солдат учишь: ни им служба не дается, ни ты в ней толку не ведаешь. Сидел бы дома да богу молился; так было бы лучше. Дорогие гости, милости просим за стол".

Мы сели обедать. Василиса Егоровна не умолкала ни на минуту и осыпала меня вопросами: кто мои родители, живы ли они, где живут и каково их состояние? Услыша, что у батюшки триста душ крестьян, "легко ли! -- сказала она,-- ведь есть же на свете богатые люди! А у нас, мой батюшка, всего-то душ одна девка Палашка, да слава богу, живем помаленьку. Одна беда: Маша; девка на выданье, а какое у ней приданое? частый гребень, да веник, да алтын денег (прости бог!), с чем в баню сходить. Хорошо, коли найдется добрый человек; а то сиди себе в девках вековечной невестою".-- Я взглянул на Марью Ивановну; она вся покраснела, и даже слезы капнули на ее тарелку. Мне стало жаль ее, и я спешил переменить разговор. "Я слышал,-- сказал я довольно некстати,-- что на вашу крепость собираются напасть башкирцы".-- "От кого, батюшка, ты изволил это слышать?" -- спросил Иван Кузмич. "Мне так сказывали в Оренбурге",-- отвечал я. "Пустяки! -- сказал комендант.-- У нас давно ничего не слыхать. Башкирцы -- народ напуганный, да и киргизцы проучены. Небось на нас не сунутся; а насунутся, так я такую задам острастку, что лет на десять угомоню".-- "И вам не страшно,-- продолжал я, обращаясь к капитанше,-- оставаться в крепости, подверженной таким опасностям?