— Заявление? — переспросила Лайза. — Но я уже писала! В день похорон.
— Ты мне не говорила. Почему? У кого оно?
— Ни у кого. Потому и не сказала. Заявление не приняли и посмотрели нехорошо, мне не понравилось. Терпеть не могу, когда мужчина так смотрит.
— Неважно. В твоем взгляде, кстати, тоже было нечто такое, когда я сказала, что порчу навела Магда.
— А… — протянул Розенфельд. — Лайза, ты же понимаешь…
— А ты понимаешь? Происходит страшное! Человек умирает ни с того ни с сего, вчера был здоров, сегодня болен всеми болезнями, завтра его нет в живых. А полиция говорит, что… нет, ничего не говорит, просто смотрит на меня, как на выжившую из ума, и мягко, будто сумасшедшей, заявляет: «Мисс, я не могу принять такое заявление, извините».
— Верно. Не может.
— Мне нужно завтра возвращаться в Детройт, или я потеряю работу. И — ничего, — с горечью сказала Лайза. — Остается только перед отъездом расцарапать этой дряни лицо, пусть потом…
— Ради бога, Лайза! Только не это! Тогда уж точно