Я думал, они пакистанцы.

Я думал, они пакистанцы.
   – Какая разница?
   – И что они рассказали тебе о диларе?
   – Что в первый раз о нем слышат.
   – А ты попросила их поискать в справочнике? У них должны быть списки новейших препаратов. Аналоги, уточнения.
   – Они искали. Ни в одном списке нет.
   – Не внесен, значит, – сказал я.
   – Надо позвонить ее доктору.
   – Сейчас позвоню. Домой.
   – Застань его врасплох, – сказала она с некоторым злорадством в голосе.
   – Если он дома, его уже не прикроют ни секретари-телефонистки, ни регистратор, ни медсестра, ни молодой добродушный врач, который принимает в соседнем кабинете и чья единственная обязанность – принимать тех, кто не попал на прием к светилу. Если тебя отфутболивают от старого врача к молодому, значит, и ты, и твоя болезнь второсортны.
   – Позвони ему домой, – сказала Дениза. – Разбуди его. Выуди у него все, что нам нужно знать.
   Единственный телефон был на кухне. Я легким шагом одолел коридор, заглянув по дороге в спальню, дабы убедиться, что Бабетта по-прежнему гладит там блузки и слушает программу, где отвечают на звонки радиослушателей – к этому развлечению она в последнее время пристрастилась. Спустившись на кухню, я нашел в записной книжке фамилию врача и набрал его домашний номер.
   Фамилия врача была Хукстраттен. Вроде бы немецкая. Однажды я с ним встречался – сутулый мужчина с оплывшим бульдожьим лицом и низким голосом. Дениза велела выудить у него сведения, но без откровенности с моей стороны хитрость бы не удалась. Назовись я кем-нибудь другим, кого интересует дилар, он либо бросил бы трубку, либо пригласил бы меня в кабинет.
   Трубку он взял после четвертого или пятого гудка. Я представился и сказал, что беспокоюсь о Бабетте. Беспокоюсь настолько, что звоню ему домой – поступок, конечно, необдуманный, но надеюсь, доктор сумеет меня понять. По моему твердому убеждению, проблему вызвало именно прописанное им лекарство.
   – Что за проблема?
   – Провалы памяти.