Он вырос в очень сложной семье. Мать пила, появлялись и исчезали отчимы, его наказывали за все возможные реальные и выдуманные провинности. Это был привычный мир, и с той самой поры он зарубил на носу, что женщины – очень коварный и злой народец, и им нельзя позволять властвовать над собой.
А как не позволять им - он не знал. Наверное, он мог взбунтоваться еще тогда, но что бы принес за собой этот бунт? Очередные наказания и унижения. Он боялся матери, особенно когда она сверлила его тяжелым взглядом за что-то, что он, по ее мнению, должен был выполнить, но отчего-то не смог.
Тем не менее, учился он хорошо. Почти без труда поступил в первый медицинский, окончил его, стал психиатром. Может, хотел побороть детские страхи, попытаться разобраться в себе, в людях, и особенно женщинах, которые его с определенного периода начали волновать.
Работа оказалась не чересчур тяжелой, присутственных дней всего два в неделю, правда, и с деньгами было довольно скромно. Особых отношений с девушками на этом не построишь, московские барышни переборчивы и привередливы, и по избытку времени он начал понемногу пить. Повторять то, что видел с детства – пришел домой, с устатку накатил, и свалился на диван. Еще проще в выходные, можно прямо с утра. Жизнь текла более чем сносно, никто ничего не требовал, хочешь – пошел погулять, хочешь – наполняй стаканчик.
Наверное, так бы и пробежали годы, понемногу ускоряясь к пенсии, однако все изменила одна случайная встреча. Он забежал перехватить сэндвич на нехитрый обед… И попал. Сказать, что его новая знакомая была красива – это ничего не сказать. Она была прекрасна и жива в реакциях. Она была абсолютно естественна и абсолютно же непонятна. Но когда она смотрела ему в глаза, какой-то старый, выползший еще из школьных, дошкольных времен сладковатый страх заставлял его подчиняться. Каким будет наказание, он не знал, но наверняка более жестким, чем мамино. И он подчинился.
Выполнять требования оказалось легко и сложно одновременно. Находиться рядом с красивой женщиной было приятно, будило желания. Она быстро вникла в его нехитрую ситуацию и – вот удивительно – предложила какие-то шаги к ее улучшению. Он постепенно завел свою практику, открыл кабинет, переехал из съемной халупы в квартиру поинтересней. Однако знакомая предлагала не останавливаться, писать диссертацию, заниматься наукой, делать имя, строить карьеру.
А он смущался ходить с ней в рестораны, казалось, что все смотрят на него, и видят, что он не на своем месте, что это ему не по размеру, может, на вырост, но – не на сегодня. Суетливо пробегал меню, стремясь произвести впечатление, заказывал излишнее, дорогое вино дрожало в бокале, который он неловко держал в руке.
Он не свой здесь, ему не по себе в мире больших квартир и недешевых машин, он не привык еще к этому, да и непонятно, привыкнет ли, хотя знакомая, к которой он успел чрезвычайно привязаться, казалась в роскошных интерьерах и среди миллионодолларовых гостей вполне в своей тарелке. Она звала за собой, давай, дружок, поднимайся, ты имеешь шансы на успех, у тебя есть данные… А он мечтал о ней, но ведь она ему тоже не по размеру, до нее нужно еще расти, и когда-то он сможет соответствовать? Что если нет – ее потолка-то не видно?
К нему стали приходить воспоминания о привычном и понятном, трещинках побелки над обшарпанным диваном, верном стаканчике, простых и бесхитростных отношениях, где никто никого ни к чему не принуждает. И те глаза, которые так поразили его когда-то, а теперь требовали – по его масштабу – очередного подвига, сохранив притягательность, обрели отчего-то отсвет глаз матери. Той матери, которой он так и не смог когда-то выговорить ни слова за все свои детские унижения. От него опять чего-то требовали, заставляли что-то делать, рисовали картинки перспектив… Но при чем тут картинки, когда стаканчик коньячка или щепотка дает куда большую степень свободы? Но за все это нужно было просить прощения, точно так же, как в детстве – мама, прости, не наказывай, я так больше никогда-никогда не буду!
И он бежал. Да, это было сложно, он кричал и плакал навзрыд – наверное, впервые за много лет, пытаясь вырвать из себя дух того очарования, а может – просто наваждения, в котором он провел эти два с половиной года. Туман рассеивался с трудом, иногда вновь обволакивал, иногда отступал. Туман, в котором виделись картинки жизни, которой он всегда завидовал и к которой оказался так трагически не готов. Он проклинал глаза, которые заманили его в эту ловушку. Даже нашел им замену – интрижка с коллегой успешно переросла в амурно-гименейные перспективы. Уж эта не будет его куда-то тянуть, она станет смотреть на него с обожанием, он будет не ее проектом, а ее героем.
Как бы хотелось чувствовать себя героем! Капли лести понемногу растворяли способность к самокритике: ему уже не нужно никуда стремиться, он уже на коне, и всегда теперь будет на коне. Особенно под рюмочку коньячка.
Но иногда, со временем все чаще, когда на работе выдавался особенно скучный прием, в бутылке оставалось мало и за другой было лень, перед ним, прямо из пустоты, из пустоты его сегодняшнего и не меньшей пустоты и рутины будущего, появлялись глаза. Те самые, жгучие, зовущие глаза, и в их еле заметной улыбке легко читалось – «Дружок! Ты сдался и безнадежно отстал, смотри – потолок в трещинах уже опускается на твой диванчик».
Он мучительно хотел, чтобы они исчезли, и одновременно - чтобы появились снова, живые, бесконечно глубокие и абсолютно непостижимые. Тогда он швырял в эти глаза подушку… или падал на нее, глотал двойную дозу таблеток, а слезы сами собой начинали катиться по щекам.