Кораблик детства, остров детства, дерево детства – у каждого свои ассоциации к этому самому позитивному слову. Ведь детство – это мама и отец, братья и сёстры, родной дом и родная деревня (село, город), друзья из одной песочницы, с одной улицы и из одной школы, это – любимые места, в которые ты часто возвращаешься в своих снах, а иногда и наяву. Всё (и все) изменилось до неузнаваемости, и только ностальгия, память сердца, волшебным образом воскрешает былое: и – комок к горлу, и нечем дышать.
В начале деревни Первое Гусево растёт высокий раскидистый дуб. Рядом – черёмушник, целая рощица – весной в белых гроздьях соцветий, благоухающая особым запахом детства, счастья и радости, а летом – дарящая чёрные терпкие ягоды всем желающим. Как линия часовых деревни – строй разросшихся и уже кое-где упавших от старости тополей и ив вдоль бывшей усадьбы моего прадеда Ивана.
Старший сын Николай после свадьбы решил построить для себя и любимой жены Анны новый дом. Сказано – сделано. И вот уже срублена крепкая изба с высоким крылечком, прилаженными к стене перилами.
На фоне этого крыльца и запечатлен мой предок – русский крестьянин, которого я никогда не видела вживую – ведь он родился в далёком 1883 году.
Всматриваюсь в его озабоченное, обветренное от постоянной работы на воздухе лицо, его совсем не богатырскую щупленькую фигуру. Но на таких людях жила-стояла русская деревня, русская земля. И всё у них было, как надо: хлеб в амбаре водился, квас всегда был свежим и вкусным, покосы на заливных лугах, крепкий двор с разной живностью и до седьмого пота – работа. А впереди – революция, коллективизация и раскулачивание.
Обхватив своими жилистыми, мозолистыми руками колено, сидит мой двоюродный дед, затаив какие-то мысли.
Как получилось, что дом этот деду пришлось снести и построить на другом месте, я так и не поняла. По рассказам старожилов, дом якобы выделялся из общей линии деревни, не совпадал с нею. Но почему тогда не запретили эту стройку с самого начала? Ведь не за один же день была выстроена изба.
Давно нет на свете ни деда, ни его племянников (своих детей они с Анной не нажили). А для меня – внучки, этот кусочек гусевской земли, где стояла когда-то усадьба Стариковых, как родной, пусть и принадлежит он другим людям. Вековой дуб – связующее звено между такими разными нами. Вот трудяга-крестьянин дед в аккуратных лапоточках, присевший ненадолго отдохнуть на крыльце своего дома, и я – бездельница-отпускница, светло ностальгирующая на чужих качелях, привешенных к ветке дедова дуба. Между нами – толща лет, но я мысленно говорю: «Мы с тобой, дед, одной крови, и я всегда, пока могу, буду приходить к твоему дубу покачаться на качелях».
P.S. Я любила свой дом, но и жить не могла без улицы. Возвращаясь в день сегодняшний, хочется иногда пожалеть современных детей, которых от компьютера не отогнать, тогда как нас невозможно было загнать домой.
Чем выше технический прогресс, тем меньше у людей потребности в общении, в настоящем, не виртуальном.
Заросли навсегда все тропинки детства. А у моего любимого дуба опилили все ветки, чтобы не загораживал солнце новым хозяевам, которые, впрочем, уже переехали в город. А он остался стоять, такой нелепый, высокий, короткорукий богатырь; только качели – поржавевшая железная цепь с трухлявой деревяшкой-сиденьем – приглашающе поскрипывают: «Давай, посиди с нами, не уходи так скоро». И я сажусь, и грущу, и читаю по памяти стихи, иногда – свои.