Окрестности Тулы оросил старческий скрип Амстердама

Окрестности Тулы оросил старческий скрип Амстердама . Мимо поплывал город, два года назад размазанный какой-то пургой. Петербург на его глазах менялся, превращаясь из города вечных ценностей, каким он был раньше, в город, где скоро случится что-то жуткое и необъяснимое. Он испыыал что-то вроде ностальгии по тем давним дням. Париж в точности походил на Питер. Париж всегда был похожим на Питер. Но Моса былаявно ругой,гораздо более чистой и прекрасной. Там ходили люди, там даже были такие пивные, о которых нынче и не слышали. Он бы уверен, что это – индикатор души. А Париж превращался из города, где когда-то жили великие люди и происходила векая метфизика, в балаганную клоаку, где когда-то веселились нищие. Он был уверен, что в этой клоаке он и сам когда-нибудь будет. Да, именно будет. Ели повезет, в золотой клетке. Именно с такой буквой. Потом кто-то выкрикнул (Кеша не понял кто – то ли цыган, то ли бомж): «Россия! Я люблю тебя». Как всегда, когда наступало просветление, кто-то обязательно орал про Россию. И опять он испытал прилив ностальгии. Это было как возвращение домой. И опять все по-прежнему. Только Москва была теперь похожа на погост. Она пахла как-то нехорошо. И никто уже не понимал, что здесь самое вкусное. Кеша глубоко задумался. «Как там мой папочка?» – подумал он. Кеша был сентиментален, как все совковые дети.