Вся лечебница бегала посмотреть…

Вся лечебница бегала посмотреть…
Так вот, вышел я в коридор, а мама, накрашиваясь, увидела меня в
зеркало и сказала:
– Хухер-мухер, [1]Костя.
– Хухры-мухры, цурюка, [2]– торопливо пробормотал я.
Мама оторвалась от зеркала, повернулась ко мне и с возмущением
переспросила:
– Цурюка? Зап ардажер, сердев ынау-мынау! [3]
– Эй! – возмутился папа, переставая раскладывать корм по мискам. – Я
тоже немного язык знаю! Это кто же тогда ынау-мынау? Я?
– Ардажер, хухры-мухры, мухры-хухры, – затараторил я. – Зап Сет
тага горк минерал. Зап шердап. Лапсердюк. Ыкувон, генекал ардажер.
Ынау-мынау ардажер ук. Зап ынау-мынау. (Ну, сможете сами перевести?
Слабо? Позор… «Мама, доброе утро два раза подряд. Сет [4]отуманил мой
разум во сне. Я криво-языкий. Мое уважение огромно. Папа, не ругайся с
мамой; пустынным шакалом мама назвала меня. Я пустынный шакал».)
– Вот так-то, – миролюбиво сказала мама, переходя на русский. Из-за
легкого узбекского акцента казалось, что она с родного языка перешла на
иностранный. Мама выросла в Ташкенте. Во время землетрясения ее
родители пропали, и она жила в детдоме. Но рассказывать об этом не
любит. Зато о Ташкенте может часами говорить. Если ее послушать, то на
свете нет города красивее и солнечнее. И люди там особенные, и персики
там, и вообще… Это ее пунктик № 2 – после кошек. Нет, № 3, второй – это
древнеегипетский.
На самом-то деле никто не знает, как древние египтяне говорили, ведь
их язык сохранился только в древних надписях, и одни специалисты,
например, считают, что пустынный шакал произносится «ынау-мынау», а
другие – «еня-меня». Но если уж маме пришло в голову учить нас
древнеегипетскому… Мы со Стасом сначала бунтовали, но потом
передумали; никто этого языка не знает, и у нас будет свой секретный
шифр.
Проскользнув в ванную, я принялся ожесточенно чистить зубы.
Хорошо, что сегодня суббота. Не надо учить уроки, особенно английский.
А то у меня все перепуталось. В среду был пересказ текста, и я два раза
«школу» вместо «скул» назвал «цурах». [5]Хорошо еще, что глуховатая
Елена Константиновна, наша учительница, больше внимания обращает на
уверенный тон, чем на то, что говоришь.
Бормоча детскую считалочку: «Каргаз, ушур, нердак тушур» (раз, два,
третий – крокодил), в ванную вошел Стас. На плече у него, вцепившись
когтями в майку и вздыбив шерсть, сидел безымянный котенок. Первым
делом Стас пихнул меня, оттесняя от раковины, и начал намазывать зубную
щетку, не переставая нудить: «Нердак тушур, перум, южур…»
– Будешь пихаться, схлопочешь, каракуц болотный, – предупредил я.
Стасу всего одиннадцать, но все время приходится напоминать ему, кто у
нас старший. – Отпусти котенка, ему же страшно.
– Хухер-мухер, – невинно сказал Стас. – Ничего ему не страшно.
– Он кот или кошка? – поинтересовался я.
Стас скосил глаза на котенка и сказал:
– Не знаю. Он еще маленький. И пушистый. Признаки пола не
выражены.
– Это у тебя не выражены, дубина пушистая, – разозлился я. – Его же
назвать как-то надо!