– Прекращение уголовного дела в связи с амнистией или с изменением обстановки, как это было с Ворованем, – обстоятельство нереабилитирующее, – добавил Гриша. – Человек виновен. Он не может работать в любых правоохранительных органах…
«Таких, как Воровань, в России много», – подумал Алик, тем временем Гриша продолжал:
–…Его должны были бы по представлению прокурора уволить из органов налоговой полиции. Но город маленький, и все начальство – друзья и знакомые. Прокурор не написал, проверяющим, как говорится, «до лампочки»: работает и пусть себе работает. Все знают, но никто не возмущается, потому что связаны. Однако Воровань не обжаловал постановление о прекращении уголовного дела в связи с изменением обстановки. Значит, признает вину.
– М-да. Я заходил к Хмырю насчет этих бумаг. Спрашивал, – сказал Алик, вспомнив встречу со следователем, передавшим ему компромат на Кабановского-старшего, который сейчас сидел напротив него и в свою очередь предоставлял компромат на руководство.
Алик понял, что в коллективе налоговой полиции шла борьба и его хотели использовать. Но разве профессия журналиста не предполагает использования? Вопрос состоял в том, кому разрешить собой пользоваться и на каких условиях? Бумаги уголовного дела, обвинявшие в мошенничестве человека, руководящего целой структурой – это не сомнительный липовый диплом Кабановского-старшего – рядового сотрудника, от которого вреда-то с мелкую занозу…
– Хмырь до этих бумаг не доберется, – сказал Гриша.
– Тут столько труда и энергии вложено, – добавил Кабановский-старший.
– Смотрите, как они арестованную технику продают, – продолжил рассказ Гриша. – Она потеряла балансовую стоимость, списана, но вполне работоспособна. Они берут эту технику, продают в какую-то фирму. Фирма указывает в бумагах какую-то сумму для налоговой полиции, допустим десять тысяч, но фактически наличными платит двести тысяч. Сто девяносто тысяч уходит в чей-то карман. Так продан шестидесятитонный трактор «Камацу», а там только железа в виде лома на эти десять тысяч. И фирму-покупателя не напряжешь. Может, ей трактор до зарезу нужен…
– Никто не расскажет, – засомневался Алик.
– Почему? Не все люди мирно живут. Всегда есть недовольные, – сказал Гриша и продолжил. – Вот видите, кто проводил оценку имущества. Обыкновенный предприниматель.
– Действительный член Российского общества оценщиков, – прочитал Алик.
– Можно написать что угодно, хоть членистоногий вычлененный двучлен, – резко оборвал журналиста Гриша. – Почему ему отданы права по оценке имущества, если есть специальные муниципальные службы? Подобные бумаги не каждый день вам попадают. Может, только один раз в жизни. О нас не упоминайте. Нам еще долго воевать, поэтому афиша не нужна. Если что, сами позвоним…
Краски позднего летнего вечера горели, когда Алик возвращался домой. Многолетняя зелень сосен казалась яркой, словно только что родилась. Синева неба вдохновляла. Рассохшиеся, облезлые, более того, уродливые балконные рамы на пятиэтажных домах он перестал замечать, как и сами цементного цвета пятиэтажки, выстроенные из обитых плит, а заборчики маленького нефтяного города, изготовленные абы как из бракованной трубы, износившейся в нефтяных скважинах, и похожие на прогулку пьяного, стали приятными. Осознание удачи, хорошей работы пьянило Алика, и он размышлял: