Нам нужно только взглянуть на попытки моралистов в этой излюбленной манере, и мы обнаружим в одно время Особое строение человеческой природы (включая, однако, идею рациональной природы в целом), в одно время совершенство, в другое счастье, здесь нравственное чувство, там страх Божий, немного того и немного этого в удивительной смеси, и им не придет в голову спросить, следует ли вообще искать принципы морали в знании человеческой природы (которое мы можем получить только из опыта); и, если это так, то мы должны понять, что это такое. это не так, если эти принципы должны быть найдены совершенно априори свободными от всего эмпирического, только в чистых рациональных концепциях и нигде больше, даже в самой малой степени; тогда скорее принять метод проведения этого отдельного исследования, как чистую практическую философию или (если можно использовать такое порицаемое название) как метафизику морали [Сноска: Так же, как чистая математика отличается от прикладной, чистая логика от прикладной, поэтому, если мы выберем, мы также можем отличать чистую философию морали (метафизику) от прикладной (т. е. применительно к человеческой природе). Под этим обозначением мы также находимся в еще раз напомню, что моральные принципы не основаны на свойствах человеческой природы, но должны существовать априори сами по себе, в то время как из таких принципов должны быть выведены практические правила для каждой рациональной природы и, соответственно, для природы человека.] довести ее до полноты и потребовать, чтобы общественность, которая желает народного обращения, ждала вопроса об этом предприятии.
Такая метафизика морали, полностью изолированная, не смешанная ни с какой антропологией, теологией, физикой или гиперфизикой, и еще меньше с оккультными качествами (которые мы могли бы назвать гипофизическими), является не только необходимым субстратом всех надежных теоретических знаний об обязанностях, но в то же время является желанием наивысшей важности для фактического выполнения их предписаний. Ибо чистая концепция долга, не смешанная с каким-либо посторонним добавлением эмпирических влечений, и, одним словом, концепция морального закона, воздействует на человеческое сердце только посредством разума (который сначала становится ясно, что это само по себе может быть практичным), влияние, намного более сильное, чем все другие источники [Сноска: У меня есть письмо от покойного превосходного Зульцера, в котором он спрашивает меня, в чем может быть причина того, что моральное наставление, хотя и содержит много убедительного по этой причине, все же дает так мало? Мой ответ был отложен, чтобы я мог завершить его. Но дело просто в том, что сами учителя не имеют четких собственных представлений, и когда они пытаются компенсировать это, собирая со всех сторон мотивы моральной добродетели, пытаясь сделайте их физическую силу правильной, они ее испортят. Ибо самое общее понимание показывает, что если мы представим, с одной стороны, акт честности, совершенный с твердым умом, независимо от любых взглядов на пользу любого рода в этом мире или в другом, и даже при величайших искушениях необходимости или соблазна, и, с другой стороны, аналогичный акт, на который повлиял, в какой бы низкой степени, посторонний мотив, первый оставляет далеко позади и затмевает второй; это возвышает душу и внушает желание быть способным действовать подобным образом самому. Даже умеренно маленькие дети чувствуют это впечатление, и никогда не следует представлять обязанности перед ними в каком-либо другом свете.] которая может быть выведена из области опыта, которая в сознании своей ценности презирает последние и может постепенно стать их хозяином; в то время как смешанная этика, состоящая частично из мотивов, вытекающих из чувств и склонностей, а частично также из представлений разума, должна заставлять ум колебаться между мотивами, которые не могут быть подчинены никакому принципу, которые ведут к добру только по чистой случайности, а очень часто также и ко злу.