1221 год. Весна-лето. Оставив хорезмийский оазис мухам, сыновья Чингисхана разделились. Джучи на Север, щекотать копьями подбрюшье Кипчакской степи. Чагатай с Угэдеем на Юг, к отцу. На пути были еще города. Города на пути еще были...
Продолжение. Предыдущая часть и черный жемчуг, рассыпаются ЗДЕСЬ
Музыка на дорожку
Чем обидчивей пес, тем реже грызет кости
Добычи оказалось мало, и приличия сочли лишними. Три дня шла рваная, яростная, по-бабьи мелочная дележка награбленного. Напоминавшая больше не чинный раздел монгольских Царевичей, а женскую драку за ветхие тряпки. Тут же и рвавшиеся.
Тряпки Гурганджа, его дома, золото, утварь и слава - сгорели в огненном вихре и утонули в джейхунских водах. Схлынувшая река открыла взору заиленные пустоши, между которыми дымились холмы. Кто-бы поверил, что еще два месяца назад они были великим и славным городом. Султаном столиц и диадемой Вселенной!
Редкий книжник знал, что с великими городами бывает так. Вспоминая Ниневию, Вавилон и Иерусалим, погубленный румскими повелителями Веспасианом и Титом за главный (в истории человечества) грех. Теперь и Гургандж дымился за свои. Не первый, и не последний...
Население предали мечу, отделив мастеровых и умельцев. Полезных монголы ценили, не рубя выгоду попусту. Опасаясь рабства, многие из ремесленников смолчали, разделив судьбу большинства. Молчание золото, но и для золота есть время и место. В отличие от молитвы, всегда уместной, и всегда своевременной.
За оставшихся шла склока. Зыркая друг на друга черными очами, люди Царевичей ярились, брызгали слюной и хватались за плети. Только Яса и живой (пока) Чингисхан удерживали от драки и резни. В конце-концов людей разделили на троих, позабыв про отца..
Разве у родителей тоже есть нужды? - удивляются дети.
Своих пленников Джучи погнал на Север, рассудив по-хозяйски, наследники - наследниками, а первенец - сын старший. Весь в папашу, своего не отдаст! - часто ворчала Бортэ, гордясь сыном втайне. Да и Чингиз Джучи любил, за свою кровь.
Остальные брели в улусы средних Царевичей, на Восток. Оставив невольников на попечение стражи, Угэдей с Чагатаем шли бухарской дорогой, покрыв расстояние до Джейхуна в два дня.
Переправиться собирались по наведенным мостам, в районе Термеза. Но потом, что-то заставило повернуть к Келифу.
Скачка рассеяла сумятицу свары и даже Чагатай (немного) повеселел.
Воспоминания о наглостях Джучи душили меньше. Зубы конечно скрипели, но не до боли. Угэдей-же скинув бремя вынужденного посредничества, стал собой. Спокойным, доброжелательным человеком, немного навеселе.
Исключая пьянство, это состояние делало его похожим на Бортэ. Тогда как Джучи пошел в отца, Чагатай в строптивца и склочника - дядю Хасара, а Толуй воплотил полководческие таланты Борджигинов. Будущее предсказать проще, чем распределение родовых свойств.
Еще, Угэдей благоволил мусульманам.
Расположение к ним (как и пристрастие к вину) сопроводит его жизнь, и в конце-концов погубит. Последнюю чашу, Великий Хан примет от человека по имени Абд-ар-Рахман, по иронии приставленного следить, чтобы повелитель не напивался. Часто смерть имеет облик любимого, показывая чем человек жил, и куда тянулся.
Пока умирать было рано. Впереди была своя жизнь и миллионы других. Убивать попусту Угэдей не любил, и когда за Бухарой встретился одинокий путник, меч гвардейца остался в ножнах.
Кто ты?
Спросил Царевич
Говорящая глина. Над тобою и мною, Господь
Ответ чингизидам понравился и у путника спросили имя.
Старое осталось в старой жизни, новое не родилось в новой. Но простое впереди, лучше славного сзади.
Угэдей кликнул баурчи, одарить смиренного, но путник остановил Царевича.
К чему золото в пустыне, и серебро на кладбище. Подари мне молочную козу, добрый князь. И твой знак, чтобы ее у меня не отняли.
Безымянному дали молочную козу, горсть золотых динаров и деревянную пайцзу.
Доброты оказалось слишком много для одного перехода. Оставив человека ее переваривать, тумены домчали до развилки между Термизом и Келифом. Судьба города повисла на волоске последнего греха, или последней милости.
Мирное небо
Разделенное рекой, цельнее разделенного злобой
Единственный город на Джейхуне, раскинувшийся по обоим берегам. Келиф богател год от года, и не знал дней без нового дома, нового каравана и новорожденного. Стоя в речной теснине, город не имел песчаника, гибельного для грузов, и разливов, гибельных для людей.
Переправа всегда давала горожанину занятие, чтобы не умереть с голоду, и новости, чтобы не умереть от скуки. А много ли человеку надо...
Стен в Келифе не было. Положение делало его другом всех, а его грабителя врагом многих. А таких смельчаков - мало.
Выгода имелась, и немалая.
Прибывая в Келиф из Хорасана и Мавераннахра, караваны останавливались на день-другой, пополняя провизию и силы.
Торговля не прекращалась. Степенные люди сводили знакомства, заключали сделки и договаривались о свадьбах. Только в Келифе, отец дочерей не тревожился завтрашним (днём), не сомневаясь что переправа принесет достойного человека с хорошим калымом.
Вечерами, когда дневные хлопоты смирялись перед умиротворенностью ночи, город собирался у костров. Караванщики рассказывали истории, предлагая слушателям самим оценивать их правдивость и вымысел.
Но предупреждая, что правдивость сестра невероятности, а вымысел брат предсказуемости.
Когда дети засыпали, а женщин отсылали в дома. Ухо слышало рассказы о тех, чьи побелевшие кости, позволяли белеть зубам повествователя. Начаток ночи посвящался историям, которые не спасают (из ада) мертвых, но отгоняют от него живых.
Что ни говори, а Келиф был счастливым городом.
Тем тяжелее жилось в нем несчастному человеку. Здесь жила Фарида, девица редкого дружелюбия, с которой никто не хотел дружить.
Лишние люди
Особенности характера, лучше особенностей его отсутствия
Особенная (в своих глазах) Фарида, представляла распространенный тип человека застенчивого. Дико страшась, сделать не так у всех на виду, она сживала себя со свету, и не находила возможности вернуться назад.
Силы Фариды уходили на самоконтроль. Держась, девушка стискивала зубы до желваков, взвешивала слова на весах уместности и проигрывала движения загодя. Стоит-ли говорить, что Фарида смотрелась нелепо.
Ей было неловко, и было неловко с ней.
Она лишний раз боялась шевельнуться. Застывала в неудобных позах. Ловила себя на ноге вдавленной в угол, руке стиснутой ногтями до кровоподтеков, пальцах сжатых до побелевших костяшек.
Во сне, девица прижималась коленями к животу, норовя втиснуться ладонями в прикроватную щель. Будь такая возможность, она и сама туда просочилась бы, и там осталась.
Хотелось прятаться и прятать. Хотя прятаться было не от кого, а прятать нечего. Кроме замкнувшего (на себе) внутреннее око - образа.
Изгнанная старыми друзьями неестественность, не давала завести новых.
Заметившие нужду в общении люди, пытались его выменять или продать. Цены за дружбу постоянно росли, подтверждая наблюдения (искушенных!), что поспешающему выполнять желания, придется их угадывать.
Фариде назначали встречи, отменяемые не раньше, чем девушка успеет порадоваться. Платили снисходительными кивками за откровенность и натужными улыбками за подарки. Куда-то звали, если другой человек откажется. Отвечали уклончиво и держали в подвешенном состоянии. Ее рассказам позевывали, а ее врагов одобряли. При ней.
Фариде задавали вкрадчивые вопросы, требующие основательных ответов. Но едва беседа начинала греть, ее срезали краткими: понятно или ясно!
Словом, люди относились к ней так-же, как обычно они относятся к Богу. Но Фарида была не Богом, а человеком, и сильно страдала.
Однажды, утомившись одиночеством. Она вместе со всеми, пришла послушать рассказы караванщиков. Поступок дался с большим трудом и долго откладывался, заставляя сворачивать в сторону.
В этот раз девица пересилила себя, но ей были не рады. Мужчины бесцеремонно шарили глазами. Женщины поджимали губы и отворачивались. Одна из них, бойкая Гузаль, пышущая самодовольным нахальством плоти, громко спросила
Что ты здесь забыла?
Фарида ответила чем-то нечленораздельным. Захлебнувшись в словах и смущении под общий смех.
Чё?!
Подбоченилась обидчица, жаждущая чавкать людьми и рожать людьми чавкающих.
Слезы и стыд заставили бежать прочь. Наедине, девица плакала так горько, как и мужчины не плачут. Растирая слезы крохотными кулачками до красных следов, Фарида всхлипывала
Зачем, Ты меня создал! Зачем, Ты привел меня в мир
Простодушные, за спиною Пискли смеялись. А совестливые вздыхали:
Среди нас, ей не место...
Все с этим согласились.
НО! Объявляющий лишним, призванного в мир Богом, делает лишним в мире - себя. Потоптавшись на перекрестке, Угэдей повернул поводья к Келифу. Дав брату фору, следом взапуски помчался Чагатай.
Восемь слов на которых держится мир
Им всё, а мне ничего, имеет и обратную сторону
Еще до изгнания Фариды из собрания. На нее смотрел безбородый караванщик, с синими глазами и светлым волосом, выдававшими северянина. Взор зацепился за худое, издерганное существо, лишенное мужской доброты и женской стати. Съеденное собой и озабоченное отражением, не дающим ни быть с людьми, ни работать с ними.
Услышав властный глас
Эта
караванщик не удивился.
Привыкнув как неисповедимо Господь выбирает своих. Девица оказалась единственной в городе, обреченной на жизнь.
Застав Фариду плачущей, караванщик приказал
Повторяй за мной
Пресекая вопросы, возражения, недоумения и недовольство, которыми так грешит человеческая природа. Предпочитающая тридцать лет терпеть, чем три раза помолиться.
Первый повтор разжал горло, сдавленное тисками горя, позволив вздохнуть полной грудью. На втором, девица услышала свой голос чистым и сильным. После третьего, ноздрю глубоко защекотало воздушной струей. Девица несколько раз от души чихнула, исторгнув духов мысленного оцепенения и тоски.
Караванщик отметил, что она очень хорошо улыбается. А ей мир показался интересным, звезды яркими, а ночь волнующей.
Теперь, повторяй без меня
Запахнув плащ, караванщик скрылся в теснине улиц.
Больше Фарида его не увидела, но вспоминала часто. Тем же часом в верхний город влетели тысячи Бугурджи-нойона, а нижний затопили войска Кадана и Толун-Черби из чагатайского корпуса.
Стоя на холме, запыхавшиеся скачкой Царевичи наблюдали зарево Келифа, который они по словам летописца
Присоединили к Хорезму, через два дня
Тридцатитысячный корпус съел городишко, как волк суслика. Один не понял, что поужинал. Другой, что поужинали им.
Подвластное огню сожгли, послушное железу вырубили. Присвистнув, Угэдей приложился к меху. До отца было далеко и шалость виделась допустимой. Часто мы боимся не совершения зла, но его порицания.
Погибель города застала Фариду врасплох, как и прочих.
Уцепившись умом за сказанное. Она повторяла слова караванщика, как утопающий цепляется за бревно, а задыхающийся втягивает воздух.
После, она не раз (и не два) вспоминала происходящее как сон.
Разъяренные, истребляющие всё (и всех) кочевники ее не замечали. Человек рядом испускал последний вздох, а ее оставляли. Женщин волокли за косицы, а на нее не обращали внимания. Даже кони косились робко, а псы поскуливали.
Изредка коснувшись взглядом. Монголы виновато улыбались, как раб заставший досуг господина. Иных, дикий страх заставлял бежать, как огонь волка.
Так прошла ночь.
Утро и день, Фарида бродила по истребленному до человека, Келифу Отчаявшись найти живых, она села на берегу и не сразу заметила, как подошел человек с козой
Ты откуда?
Спросил он
Отсюда, а ты
А я оттуда
Больше, они ни о чем, друг друга не спрашивали.
Фарида подоила козу, и через год родила мальчика. Были у них и еще дети. Мужа отказывающегося назвать старое имя, она назвала Башар (человек), а он не противился. Келиф возродился. Город стоящий на переправе, как и молящийся человек, живет неизбежно.
Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного
Подписывайтесь на канал. Продолжение ЗДЕСЬ
Поддержать проект:
Мобильный банк 7 987 814 91 34 (Сбер, Киви)
Яндекс деньги 410011870193415
Visa 4817 7602 1675 9435