Информатора Gulagu.net Сергея Савельева, который вывез из России архив пыток, эвакуировали через Африку во Францию. Кроме него за последние 10 лет вынужденно покинули* страну еще более 100 человек. Трое из них рассказали «Снобу», как соблюдали конспирацию, как россиянину понять, что пора эвакуироваться, и какие документы помогут получить политубежище
Борис Батый
Я участвовал в «Маршах несогласных» и организовывал акции у себя в Ростове-на-Дону. Мной быстро заинтересовались — перед акциями я почти всегда замечал слежку. Неизвестные резали мне шины, несколько раз они звонили и говорили, что знают, где я живу. Местная журналистка рассказывала, как к ней приходил сотрудник силовых структур и требовал разместить статью, что у меня якобы нетрадиционная сексуальная ориентация. Периодически перед акциями меня задерживали и назначали административный арест.
В один из дней ноября 2014 года — где-то в 7 утра — ко мне начали ломиться в дверь. Кто может так рано стучаться? Да и нормальные люди звонят перед тем, как приходить. Поэтому я сделал вид, что меня нет дома — так я мог выиграть время и подумать над тем, как реагировать на стук.
В дверь ломились где-то часа три. Потом, видимо, они устали и ушли.
Через несколько дней я ехал по Ростову на машине. Скорее всего, мое местоположение вычислили по сигналу с мобильного телефона, и когда я остановился, к машине подошли двое сотрудников ЦПЭ (Центра противодействия экстремизму МВД. — Прим. ред.), которых я знал в лицо. Они сразу предъявили скриншот с моим комментарием в ЖЖ. И предложили подписать бумагу, что комментарий оставлял именно я. Сказали, это «фигня, а штраф будет всего тыща рублей». Но я сослался на 51-ю статью Конституции и отказался подписывать. Тогда они достали второй скриншот: «А вот это посерьезней», — сразу выложили они. (То есть если бы я подписал первый скрин, то автоматически мне приписали бы и второй). Комментарий в ЖЖ касался посадки журналиста Сергея Резника, но совпало так, что его взяли под стражу в день рождения моего покойного отца. Я был очень злой и в комментарии немножко перестарался (по факту публикации возбудили дело по статьям «экстремизм» и «оскорбление представителя власти». — Прим. ред.). Я находился в сильном стрессе в ожидании возбуждения уголовного дела против меня. Перед 9 мая мне позвонили из СК и потребовали срочно явиться на допрос в качестве свидетеля по комментариям (они специально так делают перед праздниками, чтобы ты был на нервах, чтобы тебе испортить все выходные). Но моему адвокату от «Агоры»** Олегу Агафонову удалось уговорить их отложить допрос на будний день.
Тогда уже сажали за посты в интернете, хоть и не так часто, как сейчас. Против меня ничего не было, ведь я был свидетелем. Но я понял, что меня может ожидать тюрьма. Это было второе уголовное дело против меня (первое — в 2007 году за установку нелицензионной программы на ПК. — Прим. ред.) — и я прекрасно знал, что вскоре будет происходить. Надо было уезжать, хотя были случаи, когда активистов задерживали в аэропорту Ростова-на-Дону. Поэтому я оставил свой телефон дома включенным вместе с симкой, а друг вывез меня в Краснодар на машине. Вылетать оттуда было безопасней, думал я, потому что там силовики подчиняются другим региональным начальникам, а их заботы отличаются от забот ростовских полицейских.
У меня не было визы. Я искал перевалочный пункт и выбрал Турцию — это страна относительно цивилизованная, и виза в нее не нужна. Еще в Ростове-на-Дону я забронировал недорогую гостиницу в центре Стамбула. С собой у меня была только небольшая спортивная сумка: смена белья, тонкая дождевая куртка и несколько рубашек. Так я прожил в Стамбуле недель пять. За это время ко мне домой в Ростове опять пришли с обыском. Силовики думали, что я прячусь где-то в России. «Он из страны не выберется», — говорили они при обыске моей жене. В Стамбуле я уже пользовался турецкой сим-картой.
План был таков: лететь из Стамбула в какую-то страну Латинской Америки с простым визовым режимом, но при этом с пересадкой в Германии. Я планировал там попросить убежища, но если что-то пойдет не так и меня не пустят в Германию, полететь дальше в Мексику. Мексика подходила лучше всего — россияне могли жить там по электронной визе, которую можно распечатать после заполнения анкеты в интернете. К тому же я мог пойти там к американской границе и сдаться полицейским, попросив политического убежища. В итоге я полетел рейсом через Франкфурт-на-Майне. Там я вышел из самолета, на выходе из «трубы» меня встретили человек 15 полицейских. Я расслабленно улыбнулся им и сказал, что лечу в Мексику. Меня пропустили в транзитную зону. Я позвонил жене, проконсультировался по телефону со знакомой правозащитницей, отстоял очередь к пограничной службе и сказал, что прошу политического убежища. Сотрудник службы стал искать в моем паспорте германскую визу, но я сказал, что ее нету. Тогда меня отвели в полицейский участок, допросили, описали вещи, обыскали (из запрещенного у меня изначально был только швейцарский ножик, но его отобрали еще в турецком аэропорту). Дальше меня отвезли в тюрьму при аэропорте в транзитной зоне. Тюрьмой назвать это место сложно — у меня изъяли телефон, извинившись, что в тюрьме нельзя фотографировать, там была великолепная сантехника, хорошо кормили, работало спутниковое телевидение, можно было играть в теннис и баскетбол. Мне дали телефонную карту, чтобы позвонить в Россию. А через дней пять было интервью с полицией и переводчиком — на нем пытались выяснить, связан ли я с политикой. Уже в середине интервью мне сказали, что я поеду в лагерь для мигрантов, то есть меня пускают в Германию.
Территория лагеря охраняется, выходить можно, но есть контроль, например, нельзя проносить алкоголь. Я прошел еще два лагеря, а потом меня поселили в общежитие, где стало попроще — контроля на внос не было, давали на жизнь где-то 320 евро в месяц, это больше, чем я раньше получал на двух работах в Ростове. Но я экономил. Потому что еще не получил статус беженца и предполагал, что мне понадобятся деньги, чтобы еще куда-то уехать. Где-то полтора года я ожидал нового интервью с миграционной службой; за это время я обзавелся какой-то мебелью, купил телевизор и велосипед. А в сентябре 2016 года меня наконец-то пригласили на интервью. Оно продолжалось где-то шесть часов — было очень тяжело психологически это выдержать, после него я еле-еле сидел на скамейке и приходил в себя.
Через полгода мне дали политическое убежище, но я никому об этом не говорил, потому что моя семья оставалась в России — ей могли сделать какую-нибудь подлянку.
Когда я понял, что могу попасть только в Германию, меня это не обрадовало. У меня оба деда погибли во Вторую мировую. Но потом, общаясь с немцами, я понял, что это совсем другие люди — отзывчивые, добрые, готовые помочь. Кто я им? Приехал, сел на пособие. Однако ни разу не сталкивался с плохим отношением к себе.
Признанный политический эмигрант может перевезти в Германию свою семью, чем я и воспользовался. Три с половиной месяца мы жили втроем в 13-метровой комнате, а потом повезло — я снял квартиру, что человеку на пособии сделать очень непросто. Немцы не желают сдавать недвижимость людям на социальном пособии. Но одна семья из Украины вошла в наше положение.
Беженцам в Германии по закону можно работать через три месяца после прибытия. Но без получения статуса беженца работодатели почти не трудоустраивают. Еще одна сложность — нет бесплатных курсов немецкого языка для россиян. Поэтому сначала я ходил на бесплатные курсы при церкви, но учить немецкий на немецком — очень сложно. Я ничего не понимал, знал до приезда только Eins, Zwei Polizei и Hitler Kaputt и был в ужасе, когда ко мне кто-то обращался на немецком. Знакомый мне рассказал про русскоязычную учительницу в соседнем городе. Она разрешила учиться бесплатно, после чего я сдал экзамен на уровень B1 (уровень языка, который позволяет свободно общаться на немецком, не применяя профессиональные термины. — Прим. ред.). После получения убежища начинают платить немного больше денег (как беженцу) и профессионально ориентируют. Первое время я разносил бесплатные газеты — за это платили около 9,5 евро в час. Это такая прогулка за деньги. Но я получил в Инженерной палате признание своего диплома по автоматике и электронике и сдал экзамен на B2 (уровень языка, предполагающий свободное общение по профессии. — Прим. ред.). После я стал отправлять по электронной почте предложения крупным компаниям стать их сотрудником. Норма, что тебе в основном отказывают. Но в конце 2018 года меня позвали на собеседование и взяли инженером в научный институт FAIR, который исследует элементарные частицы, в том числе в области ядерной физики.
Я думаю, если бы я не уехал, меня бы посадили года на три-четыре в России. Я знаю, что многие участники протестного движения в России сейчас «ушли на кухни». И в общем-то, думаю, они правильно сделали. Если бы я был молодой, я бы не побоялся сесть в тюрьму. Но, когда все случилось, мне уже было за 50, а это совсем другой взгляд на жизнь. Я понимал, что российская тюрьма — отличный шанс сократить жизнь, например заразиться в ней туберкулезом. Если меня посадили бы, попишет обо мне пресса недельку-другую, а потом забудут. Я выйду больной, но мне как-то надо еще семью кормить. Сейчас у меня есть паспорт беженца, по которому я могу перемещаться по всему миру, кроме России. Но я не жалею о выборе. Скучать по березкам? Березок и здесь полно.
Павел Елизаров
Мы дружили с Борисом Немцовым и были с ним вместе на акции 6 мая 2012 года на Болотной площади. Когда его с Алексеем Навальным задержали, полиция устроила давку; в нее полетели камни и куски асфальта от протестующих. Я пытался убеждать людей, что этого делать не надо. Но люди уже были чересчур разгорячены. Убедить их не удавалось.
А когда появилось «Болотное дело», я отдыхал за границей, — издалека мне было не понятно, что это за дело, какие у него могут быть последствия… Мне оттуда казалось, что у нас успешное движение и мы в перспективе добьемся перемен. Я вернулся в Москву. Продолжил ходить на протестные акции.
Но как раз в это время сильно «запахло жареным». Я жил по разным адресам в Москве. Причем силовики стали проходить по ним, когда я с них съезжал. Мне приходили повестки к следователям по «Болотному делу», а по адресу прописки каждый день стояла полицейская машина. Я предполагал, что мог стать обвиняемым.
Друзья уговаривали меня уехать, и я думал недолго — понял, что как IT-специалист могу быть полезен для оппозиции и за границей.
Решил уезжать через Белоруссию в Украину, тогда еще не было границы и не было общих баз — если я даже находился в розыске в России, то эта информация не поступала моментально к местным полицейским. Да и сейчас информация поступает не сразу — люди все равно уезжают по этому маршруту. А тогда друг меня вывез на машине в Белоруссию. Следующим утром я уехал из нее на поезде в Украину. Я выбрал именно Украину, потому что у меня был загранпаспорт, но не было шенгенской визы. Кроме того, Украина была ближайшей заграницей, да и вообще я не планировал уезжать надолго — я хотел посмотреть оттуда, что будет происходить в России. А через три месяца — в сентябре — я уехал в Африку.
Выбрал Мозамбик, подумав: если я покидаю Россию, то надо узнавать что-то новое, путешествовать по экзотическим странам, а в Мозамбике как раз тогда нашли газ, в него приходили европейские компании, появлялось много стартапов и можно было найти работу. Я организовал там маленькую компанию, которая создавала сайты.
Социализироваться мне было не тяжело — в Мозамбике живут очень приветливые и дружелюбные люди. Я учил португальский язык. Конечно, там есть коррупция, но она касается бизнеса, только когда он уже развился — тогда заставляют ввести в компанию соуправляющего из партии власти или кого-то к ней приближенного. Но мне с моим стартапом было очень далеко до этого.
В Мозамбике была проблема: для въезда виза была не нужна, а для работы необходим вид на жительство. Через год мне сказали, что для него надо получить рабочую визу, которую выдают только в России. Альтернатива была — дать взятку. Местный посредник с властями просил тысячу евро за вид на жительство на год, но я принципиально не приемлю взятки.
После отказа дать деньги я стал смотреть в сторону Евросоюза, потому что там достойный уровень жизни. Плюс как раз тогда внешнеполитическое ведомство ЕС выпустило заявление, что оно поддерживает тех, кого преследуют по «Болотному делу». И из всех стран я выбрал Португалию, потому что учил язык, потому что там теплее, чем в других странах Европы, и хорошие условия для беженцев. Даже в отличие от Испании: в Португалии, например, у тех, кто просит убежища, не отнимают паспорт, как в соседней стране. Им дают временный вид на жительство, с которым можно путешествовать даже за пределы Европы. Кроме того, пока принимается решение об убежище, в Португалии можно работать.
Для начала я получил туристическую визу (по Дублинскому соглашению, я должен просить убежища именно в той стране, которая выдала мне визу). В первый же день я пошел в миграционную службу и попросил его. В ответ в миграционной службе меня спросили о маршруте, который я проделал, когда уезжал из России. В заявлении на убежище я приложил свои фотографии с Болотной площади, повестки в СК, справки из травмпункта (после силового задержания полицией). Кроме того, у меня были письма от Бориса Немцова, Алексея Навального и Ильи Яшина, которые меня поддержали. Но только через полгода меня пригласили на интервью, где я рассказал историю своего преследования, после которого было принято решение, что я политический беженец.
Сначала я выбрал для проживания Порту, там гораздо дешевле, чем в столице: за 250 евро я снимал квартиру. Сейчас за эти деньги можно снять только комнату. Рассылал резюме, ездил на собеседования, рассказывал на них, что я политический эмигрант, это вызывало сочувствие — португальцы свободолюбивый народ и с трудом представляют, что кого-то могут посадить в тюрьму за мирный митинг.
Я продолжаю свою оппозиционную деятельность в Португалии. Работаю с разными фондами и по возможности помогаю сайтами друзьям из России.
Я не уговаривал своих знакомых, в том числе Бориса Немцова, уезжать из страны. Во-первых, его не стали привлекать по «Болотному делу», да и уговаривать его было бесполезно, потому что он повторял, что никуда не уедет.
В целом я могу сказать, что моя профессиональная карьера в России прервалась, в этом смысле я стал беднее. Но теперь в Португалии у меня новая карьера. Я думаю, что ехать на родину рискованно, потому что сейчас, чтобы кого-то преследовать, там повод не нужен.
Третью историю читайте на сайте «Сноба»
Читайте также:
Семь кругов достоверности. Как понять, что найдена внеземная жизнь