Мне было жалко тряпочного волка,
С зубами из прессованной бумаги.
Пока лежал он, скомканный, на полке,
С заплаткой под хвостом, с лицом бродяги.
Но вот, рука бывалого злодея
Схватила цепко спутанные нити.
И волк открыл глаза, слегка балдея,
От страшной силы, резвости и прыти.
Он жаждал крови, щёлкая клыками.
Его уж не жалел я, а боялся.
Махал на всякий случай кулаками…
А он то выл! А он то бесновался!
А кукловод тянул его за нитки.
Чего-то дёргал пальцами, кистями.
Волк озверел, порвал мои пожитки,
И мебель грыз своими челюстями.
Потом злодей, вдруг, выпустил поводья.
И зверь остановился, опадая.
Он умер, превратившийся в лохмотья.
И вновь его жалею, господа, я.
Мне было жалко тряпочного волка…
Мне было жалко тряпочного волка,
С зубами из прессованной бумаги.
Пока лежал он, скомканный, на полке,
С заплаткой под хвостом, с лицом бродяги.
Но вот, рука бывалого злодея
Схватила цепко спутанные нити.
И волк открыл глаза, слегка балдея,
От страшной силы, резвости и прыти.
Он жаждал крови, щёлкая клыками.
Его уж не жалел я, а боялся.
Махал на всякий случай кулаками…
А он то выл! А он то бесновался!
А кукловод тянул его за нитки.
Чего-то дёргал пальцами, кистями.
Волк озверел, порвал мои пожитки,
И мебель грыз своими челюстями.
Потом злодей, вдруг, выпустил поводья.
И зверь остановился, опадая.
Он умер, превратившийся в лохмотья.
И вновь его жалею, господа, я.
Мне было жалко тряпочного волка…