Откуда берется, с чего начинается одиночество? Я точно знаю, как оно заканчивается. Барьеры рушатся, комок в груди рассасывается и восстанавливается дыхание – размеренное, глубокое, со вкусом. Я проехала по Городу, через тысячи людей. От них странно пахло, их манеры раздражали, они совершенно не чувствовали чужого настроения, не обращали внимания на окружающих. Шли с выражением «вижу цель – не вижу препятствий», как запрограммированные, но жутко боящиеся сделать что-то неправильно. И вдруг появилась она, все замечающая, проницательная, распространяющая ауру спокойствия. Другие так не умели. Это была женщина с египетской челкой и каре, всегда в мужском костюме, иногда с галстуком. Она вела себя бесшумно, воплощенное умиротворение. В каждой черте лица, жесте, очертаниях фигуры содержалась удивительная мягкость. Как в рисунках Мирко Ханака. Я млела от тепла, излучаемого ею.
- Та женщина не может являться твоей матерью, - странным голосом заявила она, таким же мягким, как все остальное в ней. – Расскажи об отце, девочка.
Я задумалась. Отец однажды вернулся, встретил меня во дворе и стал задавать вопросы: о мальвах, которые я пропалывала, об арбузе, греющемся на солнце, о котятах, жадно грызущих ротанов, я принесла им с рыбалки. Потом спросил, где родители, и получил ответ, что мама на работе, а отец ушел год назад. Он присел на самую низкую ступень крыльца, вытер блестевший от пота лоб и надтреснуто спросил, неужели я его не помню? Я покачала головой. Невозможно в двенадцать лет забыть ни родного, ни приемного отца, а у меня с легкостью получилось.
Потом я проморгалась, пораженная этой беседой. Оказалось, котята уже доели рыбу, опоздавшая кошка нюхала землю и облизывала жесткие хвосты. Мальвы вместе с сорняками лежали под забором, укоризненно алели бутоны. Я сидела под чучелом, одетым в одежду отца.
- Понимаю.
И женщина действительно понимала, она была поглощена каждым словом или паузой. И, заметила я позже, одаривала вниманием любого, кто обращался. По-настоящему, с присущей одной ей манерой вникать в самую суть человека. Она бросала любое собственное занятие, никогда не позволяла себе общаться с другим «между делом».
- Здесь ты не будешь выделяться, - успокаивающим тоном объясняла директриса. – Но нельзя забывать, что ты сильно отличаешься от остальных.
- Чем именно?
- Это тебе еще рано слышать, - задумчиво проговорила она. – Узнаем, что умеешь, а там посмотрим…
Меня поселили в комнату с десятью кроватями под клетчатыми покрывалами. Среди девочек, поглощенных собственными проблемами – утратой родителей или расставанием с ними, я и правда не бросалась в глаза: всего лишь еще один ребенок с личными проблемами. Здесь собралось столько типажей, что никого не смущала еще одна странная внешность. Я лишь начинала осознавать, что разноцветные глаза странного разреза и черные губы – это не стандартный облик. Даже мои родинки выглядели странными, чересчур многочисленными. Причем я менялась только в последнее время, потому что на детских фотографиях левый глаз тоже был карим, а не голубым, а губы – бледно-розовыми.
- Это линзы? Ты хотя бы на ночь смываешь помаду? – порой спрашивал кто-нибудь, но скоро все привыкли и оставили в покое. Среди неформалов с фиолетовыми волосами, безумными укладками и татуировками я считалась почти обычной.
На несколько лет домом стал бывший советский клуб с колоннами и лепниной, почти дворец. На первом этаже мы жили, на втором учились. Первым разочарованием стало отдаление от директрисы. Она лично занималась обучением особой группы, куда я, несмотря на ее слова, не попала. Меня определили в обычный класс, и директрису я могла видеть крайне редко, когда она входила или выходила из личного кабинета на другом конце коридора. Мы практически никогда не сталкивались. Я жаждала снова ощутить то внимание, искреннюю заинтересованность, словно я важна и нужна. Тут я припомнила Младшего, начиная понимать, что потеряла.
Мне следовало заявить о себе.
