По двору особняка гарцевал на вороном коне сотник Плетнев, в лохматой овечьей шапке. Кудри шерсти вились прямо на глазах казака, но не могли спрятать от мира острого, лихого, и вместе с тем глубокого блеска. Завидев выходящих офицеров, сотник спрыгнул на землю и взял коня за узду. Оба: всадник и животное замерли точно вкопанные.
- Говорят, можете ножом в перстень метнуть? – спросил Ляхов.
- Так точно, ваше высокбродь! Как прикажете, на скаку аль по-другому?
- На скаку, с десяти шагов. – командующий снял с пальца перстень
- Рад стараться, ваше высокбродь. Только вот попорчу предмет сей.
- А, говорят, у тебя нож узкий!
- Узкий-то он, конечно, но и перстенек дорогой! Так что извините, ваше высокбродь. Я чужое имущество портить не собираюся. Разлетится перстенек, как ужо бывалочь.
- Отказываешься? – чуть возвысил голос Ляхов.
- Так точно, ваше высокбродь! Отказываюся, ибо имущество портить не воспитан.
- А, если это приказ! – вдруг рявкнул Черкашин.
- Увольте, генерал-поручик! – повернулся к нему Ляхов. – Таких приказов в армии быть не должно. Только просьба или пари!
- Как ваш…? – казак наклонился правым ухом вперед.
- Сейчас объясню. Вот, если ты на скаку попадешь ножом в этот перстень, то сразу даю тебе погоны подъесаула.
- Это мы что ж, со штаб-ротмистром в одном градусе будем? – заулыбался казак.
- А, вдобавок заберешь себе перстень или то, что от него останется. Но и это не все: получишь моего парадного мерина.
- Да ну ваше высокбродь! – Мишка не верил своим ушам. – Ежли это пари, то от меня что?
- Если проигрываешь ты, то я забираю твоего коня.
- Ну нет ваше высокбродь, я на живые сучества не играю.
- Значит, приврал, сотник! – выдохнул генерал. – Эх жаль. Ну да ладно.
- Я врать не воспитан. Давайте на другое. Была б баба, на нее б сыграл. А конь сучество высокого смыслу. Давайте, - казак повертел головой, - Ну хочь вот на мою бурку.
- Годится! – хлопнул в ладоши генерал. – Только на женщин играть даже в мыслях запрещаю.
- А, что с ымя, с энтими жончинами. – махнул рукой Плетнев – землю на ей не вспашешь. От смерти тоже не спасет! А вот конь – другое дело!
Перстень генерала подвесили к дубовой двери особняка за цепочку от часов генерал-поручика Черкашина – тот хоть и без удовольствия, но одолжил. Мишка Плетнев пустил своего вороного по кругу двора, разгоняя в галоп. Перегнулся несколько раз в седле, придерживая левой рукой папаху. Ссчух! Мелькнуло узкое лезвие, впиваясь в вековой, мореный дуб.
- Промазал! – весело крикнул Ляхов. – Цел перстень мой.
- А, вы поближе поглядите, ваше высокбродь! – усмехнулся казак.
Лезвие ножа точно вошло в кольцо, но издали казалось, что торчит рядом.
- Ты это как сумел? – сказал Ляхов, подходя к двери.
- А, я того…Не сильно, ваше высокбродь. На самый кончик решил насадить. Мне ж потом самому носить. – подмигнул Плетнев.
- Ну, сукин сын, забирай! Адъютант! Погоны подъесаула сюда. Живо.
Штаб-ротмистра Вихляева привлек разговор пластунов, отдыхавших у поставленной на ребро телеги. Он бесшумно приблизился.
- Моя Евсеюшка, ох как любит, шоб я ей крыльца на спине ласкал да целовал. Вот как-то я ее переворачиваю на живот, ласкаю крыльца, а сам на валики ее загляделся. Ух, и валики у ей! Белы как сахар, бархатны, не натрогаишься. А меж ыми ущельина така темнеет, аж но дух перехватывает. Ну глядел я так да не вытерпел и как прям туды… Говорю ей, прости, Евсеюшка, дурака окаянного. Во баба как героическа. Так вот чего я добавлю сюды. Судьба показывает, чья баба крепче любит, тот живым и вертается.
- Отставить! – штаб-ротмистр перегнулся через ребро телеги. - Фамилия? Звание?
- Хорунжий второго полка Федька Свистунов, ваше высокбродь.
- Хватит свистеть, Свистунов. Выходить строится! Ваше превосходительство! – обратился к командующему Вихляев, - Сколько у нас времени на сборы?
- Два часа, штаб-ротмистр. К сожалению, больше дать не могу. Чем дальше уйдут отступающие турки, тем сложнее вам будет создавать убедительность легенды.
- Разрешите выполнять?
- Да. И вот, что, Алеша. – командующий подошел близко к Вихляеву и положил свою руку ему на плечо, - Если хотите написать письмо близким, то я возьму на свой личный контроль его доставку по адресату.
- Благодарю, ваше превосходительство!
Кубанские пластуны построились, держа в поводе своих боевых коней. Лохматые папахи, черные бурки. Из-за казачьих плеч умными глазами смотрели лошади, тоже готовые к перекличке.
- Лыткарин! – начал штаб-ротмистр.
- Я.
И конь за плечом вхрапнул, мотнув тяжелой головой.
- Свистунов!
- Я.
Ляхов отошел в сторону, чтобы не мешать новому командиру знакомиться с личным составом. На сердце генерала щемило, аж захотелось расстегнуть высокий ворот. Едва сдержался. Вихляев напомнил ему друга боевой молодости. О как страшно было нести его матери весть о гибели сына. Куда страшнее, чем с шашкой идти в бой. Да нет, когда уже завертелась в пляске смерть, тогда уже боязни никакой. Поджилки погуливают накануне. Да еще и сна нет, как назло. Тут бы силы поднабрать, а он, леший задери, не идет и все. Но это по молодости. В зрелости, все наоборот: перед боем на сон расходуешь два-три часа. Остальное время на проверку и доводку оружия. И выходишь слегка не выспавшийся и чуть даже вяловатый, но так лучше, поскольку меньше расходуются эмоции, которые нужны при рубке, а не на ночлеге.
Штаб –ротмистр шел вдоль строя. Рядом генерал-поручик Черкашин.
- Вооружение: маузер, оснащенный прикладом, шашка, кинжал, связка из пяти гранат, немецкая винтовка. Плюс, у каждого есть что-то свое особое. Плетнев, к примеру, метальщик ножа. Свистунов кулаком домину каменную развалит. Лыткарин лошадей и прочий скот уводит из-под любого носа по хлеще самого ловкого цыгана. Давеча целый табун спер у казаков Юденича, ну на спор, конечно. Еле потом уберегли, а то б на лоскуты пошел. Вот Зымаев, тот у нас по женской части. Красавец. Дон Жуан по необходимости. Невесту может со свадьбы уболтать. Все бабы восточные на него с вожделением глядят и становятся его информаторшами, даже жены вождей ихних. Это я лично в Азии наблюдал. Колесников – стрелок от Бога. Пулей с тысячи шагов карту игральную выбивает. Карманов – дозорный. Зрение, как у орла, нюх собачий, а слух волчий. Вибрации земли улавливает и безошибочно говорит, кто идет и сколько: пеших, конных и с каким оружием. Жигулин – умеет змеей ползать. И так маскироваться может, и сливаться с природными элементами, что будешь в упор смотреть, а не увидишь Разведчик, хитрее самого сатаны и осторожнее лисицы.
- Всего семь человек. – произнес штаб-ротмистр.
- Да. Но каждый стоит сотни.
- Хорошо. – кивнул Вихляев и скомандовал. – Группа! Равняйсь! Смирно! Слушай мою команду. Сейчас вам выдадут турецкую форму. В нее будет необходимо переодеться и принять облик вражеского солдата.
- Это что ж, ваше высокбродь, тело христианское поганить? Как я таким своей Евсейке скажусь потом?
- Свистунов, никто вам обрезание делать не собирается. Примет вас Евсинея Спиридоновна.
- Глянь, ужо знает, как и бабу мою зовут! – возгордился казак – Ваше высокбродь, а как по-турецки будет: бабьи сиськи?
- memesi
- Ишь ты сколь ласково. А, может они и сучества неплохие эти турки. – подхватил Плетнев.
- А, вы ему сделайте обрезание. Не то у него никак псинки не завянуть! – засмеялся Зымаев.
- Псинки? – спросил штаб-ротмистр.
Помог генерал-лейтенант Черкашин:
- Появилась такая новая ягода, господин штаб-ротмистр, томат называется или еще помидор. Так в простом народе эту ягоду псинками называют.
- А, почему они должны завянуть?
- Да этт… ну их.. выражение такое придумали, одним словом. А чего, к чему? Бес их ведает. Простой народ, сами знаете, без толмача иной раз и не поймешь.
- Подождите. Так это они мужские тестикулы помидорами называют! Ха-ха-х! – Вихляев от души расхохотался.
- Ваше высокбродь, ты ему обрезание сделай! – Свистунов ткнул пальцем на Зымаева. – Для маскировки пригодится. Он ведь у нас шибко любит по ихним хамам хожить. Да и бабы ихние не дураки – первым делом куды смотрят!
- Сколь не смотрели, да не высмотрели покуда! – весело ответил Зымаев. – А, ты вот по одной сопли пускаешь! Не завидуй ужо!
- Прекратить базар! – по-доброму скомадовал штаб-ротмистр. – Свистунов, у вас, говорят, кулак железный?
- Хотите спробовать? Я еще с детства, как из дому выйду, так давай, то по деревцу, по стеночке кулаком стукать. Отец мой еще давно пленного привез с Японского фронту откеда-то издалека. И ни татарин, ни турок. Глазенки узкие, на башке косичка. Сам весь маленький. Но как дело до драки доходило противу мужиков местных, так дед его завсегда звал. Ух и люто тот тумаками угощал. Все его соловьем-разбойником звали. Потом меня кое чему подучил.
- Ну покажите! – Вихляева заинтересованно посмотрел на кулак казака. – Я занимался английским боксом. Поэтому любопытствую.
- А, чего ж не показать! – Свистунов подошел к запрокинутой телеге. Чуть присел. Сделал глубокий вдох. И-я-ях! Толстая тележная доска, на которой перевозят самый тяжелый груз брызнула щепой и лопнула в месте удара.
- Браво! – зааплодировал Вихляев. – И так, господа казаки, у нас два часа на сборы. Ровно в двенадцать встречаемся здесь. А да еще: кто знает турецкий?
- Так мы ж с ымя воюем! – отозвался Плетнев.
- Я не имею в виду несколько фраз. Кто может говорить?
- Я стараюсь, ваше высокбродь, говорить на языках. Мне ж, как никак, баб ихних охмурять! – сделал шаг вперед Зымаев.
- И без акцента желательно. – штаб-ротмистр внимательно посмотрел.
- Командир, так ежели с акцентом – то какая замануха! – подал голос Свистунов.
- Акцент маскируется легким заиканием, которое придает трогательную пикантность всему процессу. – Зымаев вдруг заговорил, как интеллигент.
- Неожиданно. – удивился Вихляев. – Ну, все. Группа, разойтись!