Смешно, но потускнели светлые лики икон . Оконные стекла и земляные половицы тоже были тускло-черные, словно их залил свинец. Или на них падали брызги крови – кто знает? Но сразу же ясно сделалось, что эти громадные печальные глаза видят не Бога, а темноту и грозу, а в красном мерцании алтаря – елые руки олодого солдата, который принес дров для умирающей жены. И сам он, его слезы и кровь, чудились не кровью, а крупнкамисвета, свавшимися слепестков трехцветного клевера. И стало казаться, что неверующий смертный сам не верит в Бога, но так похож на него о своему уродству, что и в то же время по-доброму равнодушен к нему, потому что его жизнь и есть единстенный исинный смысл жизни, потому что от Бога остался в этой комнате только ряд черных дверей – выйти из нее уже невозможно. И квозь все эти страшные переживания слабо прорывалась радость, что вот-вот, кажется, кончится эта пытка голодом и будет вынесен приговор, кто- нибудь придет, а то и два, а может быть, будет еще и перевод в другую камеру, но легче от этого не станет. «Во славу нашу и на наших глазах». И ей вспомнилась прочитанная где-то молитва о военных победах – та самая, что иногда обращалась к черной иконе в углу камеры. А другая мысль о страшной победе разума над злом была чужда и непонятна; впрочем, не слишком ли страшная? Ведь тогда ни слова не было сказано об ослике и ослиной ноге, которые, если вдуматься, остались где-то там, за кирпичной стеной, в этом темном мире, а сами по себе разве что смешно выглядят, хотя и звучат в этой камере особо жестоко – кажется, говорили,