Сегодня мы поговорим о моей публицистике.
Сразу признаюсь: я не знаю, что такое «публицистика», но мне почему-то кажется, что тексты, о которых пойдёт речь – это именно публицистика в самом лучшем понимании этого слова.
Вообще, как «писатель» я начинался с научно-фантастического романа и научно-фантастических рассказов. Почти ничего не сохранилось, о чем сам я лично очень и очень жалею. Особенно жалею мою «Цефею» - мой самый первый роман. И живёт во мне глупая мечта: «А вдруг?»
А вдруг когда-нибудь отыщется?
Мир наполнен превосходной научной фантастикой и без моих опусов. От Герберта Уэллса до Айзека Азимова. Терриконы произведений!
И с романами у мира всё в полном порядке. Лично я обожаю Толстого, Достоевского и Булгакова, но мио знает десятки тысяч других имён и прочесть даже малую толику написанного уже невозможно ибо выше сил человеческих.
Есть еще особый вид текстов, которые, как утверждают, написаны свыше. Ниспосланы. Даны.
Дарованы человечеству. Спорить с этим бессмысленно, ибо и сам геном человеческий явно не человеком был написан. То есть дан. То есть дарован. Если угодно – ниспослан.
Вообще писать что-либо, видя уже массив написанного до тебя, практически немыслимо.
Жутко. Страшно. Что могу написать я – ничтожный – такого, чтобы это хоть кому-нибудь хоть чем-нибудь помогло?
«И волоса ты не добавишь к этому миру»
Вот на фоне таких грустных мыслей я изредка начинал что-то писать на перепадавшиз мне порою лоскутках бумаги. И потому собственных текстов мною написано ничтожно мало. А горжусь я только несколькими из них.
Но это не художественные тексты.
Не рассказы.
Не повести.
Не романы.
И не газетные статьи.
Не репортажи.
Не очерки.
Не зарисовки.
Это в первую очередь мои «Терема», «Модульная школа», «Мерцающие шахматы».
По материалу "Терема" архангельские терема были реализованы в Качканаре.
По материалу "Модульная школа" были проведены серии всесоюзных экспериментов в Урае и возникли Школа старшеклассников, модульная школа, частный колледж Surmico и многое иное.
По "Мерцающим шахматам" появилась стая упоминаний, их показвали по телеывидению (в Архангельске) о них писала центральная пресса, их упоминают то тут то там, а рано или поздно они сметут умершие ортодоксальные формы игры, доживающие последние годы на нашей планете.
А на самом высоком месте во мне и для меня стоит одно эссе.
Есть и другие дорогие мне темы и тексты. И о Гулаге, и о Колыме, и о побеге, и о причинах падения советского строя.
Но именно в Эссе о Нарыме дано концентрированное представление о центральном пункте в истории России и о центральном пункте в судьбе её самого страшного преобразователя Сталина.