Рассказ написан по мотивам истории, которая произошла со Светланой Цельновой
Давно это случилось, столько долгих лет минуло, но помню всё хорошо, словно вчера всё пережила, натерпелась. Память о том времени хранится не в виде последовательности событий, а как плотный клубок ощущений: холода, страха, безмолвного вопроса, повисшего в воздухе старого дома.
После того как отгуляли шумную свадьбу, муж привёл меня в качестве законной хозяйки в дом, ранее принадлежавший его покойной прабабушке. По наследству достался. Дом сначала мне понравился. Добротный, бревенчатый, с высоким крыльцом, украшенным резными балясинами, с красивыми наличниками на окнах, просторными сенями, большой русской печью, с широкими полатями. Стоял он на краю села, под присмотром вековых лип, чьи ветви летом ласково шумели над кровлей, а зимой стонали от тяжести снегов. Как говорится, стали в нём жить-поживать да добро наживать.
Сначала в этой крестьянской избе ничего необычного не происходило. Но, оказывается, необычность была, но притихла, притаилась до поры. Дожидалась повода. Дом, как живое существо, присматривался ко мне, новой хозяйке, оценивал мой нрав, мои привычки. Он молчал, но это была не тишина пустоты, а тишина внимательного ожидания.
А тем временем житейская река несла неспешно свои солоноватые воды. Мы с мужем притирались друг к другу, сглаживая острые углы и шероховатости наших непростых характеров. Дом был нашим общим гнездом, и я, как любая молодая жена, старалась наполнить его теплом, запахом пирогов и уютом.
В определённое время я забеременела, и вот после этого события в доме стали происходить необъяснимые, пугающие вещи. Будто сама новость о новой жизни внутри меня всколыхнула не только воды моего тела, но и стоячие воды иного, параллельного существования, что дремало в стенах. Комнаты то тут, то там стали наполняться странными, тревожащими звуками. То в серванте с посудой стаканы зазвенят, то дверца шкафа с протяжным скрипом откроется и тут же с грохотом захлопнется. Половицы под кем-то невидимым стали периодически постанывать. Звуки эти никогда не были случайными или хаотичными; в них чувствовалась нарочитая, почти демонстративная чёткость, как будто невидимый обитатель проверял границы моего внимания и терпения. Всё это меня приводило в сильное душевное смятение.
Осенью, рано утречком, после того как до калитки мужа на работу проводила, заходя в сени, отчётливо услышала, как за дверью на кухне кто-то ложечкой в стакане сахар помешивает. Тихий, размеренный звук: «звяк-звяк-звяк». Он был таким домашним и в то же время таким чудовищно неуместным в пустом доме. А ведь в это время дома я была одна. Замерла. Накатило чувство неосознанного страха. Осторожно приоткрываю дверь, заглядываю в щёлку — нет никого.
Вижу, на столе стакан в узорном подстаканнике стоит, перед уходом муж чай пил. Но теперь стакан снова полный, и в середине ложечка замерла, будто невидимка вращал ею, но, заметив меня, остановился. А потом ложечка об край звякнула, отпустили её. И в этой последней, одинокой «звяк!» прозвучало столько немой укоризны, будто я вторглась в чьё-то частное, одинокое действо. Сердце в моей груди бешено заколотилось, и я, испуганная, выскочила во двор. Долго дышала прохладным осенним воздухом, подбадривая себя. «Домовой, — шептала я, глядя на позолоченные листья. — Просто домовой балуется. Это же хорошо, это значит, он дом охраняет».
Много иных пугающих необычностей происходило. По первости на шалости домового их списывала. Ведь известно, что в каждом доме истинный хозяин имеется. Старалась с ним подружиться, задабривала угощениями, добрыми словами. В уголке за печкой оставляла блюдечко с молоком и ломтик хлеба, приговаривая: «Хозяин-батюшка, здесь теперь и я живу, помоги мне, не пугай». Но дело оказалось не в нём или, вернее, не только в нём. Ответом на моё подношение была лишь гробовая тишина, а потом — новые, уже не шаловливые, а тяжёлые, полные тоски звуки.
Мужа целыми днями дома не было, на работе трудился, семью обеспечивал. А на мне — огород, хозяйство, да по дому повседневные хлопоты: уборка, готовка, стирка, глажка. В общем, всё как у многих женщин, живущих на селе. С раннего утра и до позднего вечера почти всю неделю дома была одна, погруженная в омут неотложных забот. Дел всегда было невпроворот. Крутишься, стараешься не отвлекаться на паранормальные пустяки. Однако они всё чаще стали настойчиво вторгаться в мою жизнь.
Как-то днём сижу в зале на диване, одежду будущему малышу перебираю. Было тихое, сонное послеобеденное время. Солнечный луч, лежал на половице. Слышу, в дальней комнате шум возник, что-то напоминает. Сначала не сообразила, на что именно похоже, а потом догадалась, так это же кровать скрипит. Знаете, раньше такие металлические с панцирной сеткой почти в каждом доме стояли. У них ещё дужки на боковинах из нержавейки были. Сейчас таких уже и не сыщешь поди нигде. А в детстве мы любили на них попрыгать.
Прислушалась, точно, словно качается кто-то на кровати, а она в такт поскрипывает. Затем характер звуков изменился, будто бы ворочается кто-то на матрасе. Потом приглушённые охи стали слышны. Словно старый или больной человек вздыхает. Это были не звуки жизни, а звуки долгой, мучительной немощи. Охи, полные такой безнадёжной усталости, что мороз пробегал по коже. У меня сердце так и захолонуло от испуга. В коленках неприятная дрожь появилась, в горле пересохло, руки трясутся, и мысли разлетелись, как стая испуганных птиц. Малыш внутри меня тоже замер, будто прислушиваясь. И в этот миг я поняла, что это не просто «что-то». Это — кто-то. Кто-то, кто жил, страдал и, видимо, умер в этой комнате. Прабабушка мужа. Я в тот раз чуть раньше срока не родила.
Вечером муж вернулся, я начала ему говорить о случившемся, а он отмахнулся: «Да ты придумываешь всё». Он говорил это не со зла, а с позиции здорового, крепкого мужчины, для которого дом — это брёвна, печь и крыша над головой, а не сложный организм с памятью и душой.
Обидно мне стало. Не на такую реакцию я рассчитывала. Но жизнь продолжалась, необъяснимое тоже не успокаивалось, постоянно донимало меня. А я старалась внимание на него не обращать. Страх постепенно сменился странной, усталой покорностью, как будто я делила жилплощадь с немым, капризным, но неизбежным соседом по несчастью.
Потом родила, появились новые приятные хлопоты и заботы. Муж на другую работу устроился с графиком сутки через трое. Теперь мне периодически по ночам тоже приходилось бывать без него в доме. Правда, отныне с крохотулечкой-роднулечкой. Вместе нам не так страшно было. Но теперь за ребёнка стала переживать сильно. Материнский инстинкт был сильнее любого страха перед потусторонним. Дом мог пугать меня сколько угодно, но если бы он посмел сделать хоть малейший вред моему ребёнку... Эта мысль наполняла меня не страхом, а яростной, почти животной решимостью.
Как-то поздним зимним вечером, когда супруг был на работе, выскочила на минутку по делу во двор, да заодно воды принести. А назад зайти не могу. Дверь заперта изнутри. А ребёнок там в доме один. Леденящий ужас, острее любого, что я испытывала раньше, пронзил меня насквозь. «Мама!» — закричало во мне всё. И тут в комнатах свет начал мигать, что там происходит — не пойму. Тёмные окна дома теперь подмигивали мне прерывистыми вспышками, будто внутри кто-то безумно хохотал, дергая за шнурок. У меня на душе жуткая паника.
На улице холодная зима, я по-лёгкому одета. Замерзаю. Дверь пытаюсь открыть, однако она никак не поддаётся. Тогда решила окно в дальней комнате разбить, да в последнюю минуту вспомнила, что на улице из дровника имеется дверь, ведущая в погреб, из которого через люк в подполе можно проникнуть на кухню. Промёрзшая земля, паутина в лицо — я ничего не замечала. Во мне была одна мысль, одно чувство — мой ребёнок. Влезла. Первым делом кинулась к ребёнку — спит. От сердца отлегло. Малыш посапывал, розовый и безмятежный, в своей кроватке, и этот контраст между его миром и тем кошмаром, что творился вокруг, был невыносим.
Я метнулась в сени, оказалось, дверь заперта на крючок. Кто и зачем закрыл изнутри? А свет так и мигал всю ночь. Я сидела, обняв колыбельку, и смотрела, как по стенам прыгают безумные тени. В ту ночь я не просто боялась. Я ненавидела. Ненавидела этот дом, его тёмную суть, его немого, жестокого обитателя, который посмел прикоснуться к моему ребёнку, пусть даже и таким косвенным, но столь зловещим образом.
Утром с работы муж пришёл. Всё, как было, рассказала ему, но он вновь не верит. А мне страшно. Что делать? Как быть? И тут меня мысль осенила. Это была не догадка, а озарение, пришедшее из самой глубины веков, из тех пластов народной памяти, где живут ещё инстинкты наших прабабушек. Если это не домовой и не просто «чертовщина», а душа... То ей нужен не страх, а покой.
Я, не откладывая, следующим днём в церковь отправилась, там заказала панихиду «за упокой», сорокоуст и свечку поставила неугомонной бабушке. Я стояла на коленях в прохладном полумраке храма и впервые за многие месяцы не просила защиты для себя. Я молилась о ней. О той старой женщине, которая не могла уйти, цепляясь за стены своего дома, за привычные звуки, возможно, за внука, который стал моим мужем. Я просила дать ей покой.
Слава Богу! С той поры в доме настали тишина и покой. Не мгновенно, а словно тающий лёд. Шаги смолкли, скрипы утихли, свет горел ровным, спокойным светом. Дом не стал другим — он просто наконец-то заснул. И в его сне больше не было кошмаров.
Главный вывод из этой истории я сделала много позже, когда переосмыслила многое. Я поняла, что призраки бывают разными. Есть злые, есть потерянные, а есть просто… очень старые и очень уставшие. Прабабушка не хотела меня напугать. Она, возможно, даже не видела меня как отдельного человека. Она видела молодую хозяйку в своём доме, слышала шаги, чувствовала присутствие новой жизни и… ревновала. Цеплялась. Её душа, как заноза, застряла в привычном мире, не в силах оторваться от того, что когда-то было её жизнью.
Моя беременность, это состояние предельной открытости между мирами, словно прорвала тонкую перегородку, и я стала не только жертвой её тревожного присутствия, но и каналом, через которое наконец-то дошёл её немой крик о помощи. Церковная молитва стала не магическим заклинанием, а ключом. Я не изгнала её — я признала её право на память и на покой. Я дала ей то, чего, видимо, никто не дал вовремя: прощание и разрешение уйти.
Так что теперь я знаю: иногда то, что мы называем «нечистой силой», на самом деле — самая что ни на есть человеческая, слишком человеческая слабость: неумение отпустить. И самая большая помощь, которую живой может оказать такому призраку, — это не страх и не борьба, а тихая милость поминальной свечи и мысль: «Иди с миром. Твоё время здесь закончено». И дом, наконец, становится просто домом.
Рекомендую прочитать рассказ «Ночной визитёр» о том как жене по ночам являлся бес под видом покойного мужа, и как несчастная женщина смогла избавиться от незваного гостя
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг - Преодолевая страх, Невероятная мистика. Приобрести книги со скидкой 10 % вы можете ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ. Послушайте рассказы -ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ