Добрый день! Вдохновился и делюсь с вами
Весь этот день был днем постепенного разочарования для Обломова.
Он провел его с теткой Ольги, женщиной очень умной, приличной, одетой
всегда прекрасно, всегда в новом шелковом платье, которое сидит на ней
отлично, всегда в таких изящных кружевных воротничках; чепец тоже со
вкусом сделан, и ленты прибраны кокетливо к ее почти пятидесятилетнему,
но еще свежему лицу. На цепочке висит золотой лорнет.
Позы, жесты ее исполнены достоинства; она очень ловко драпируется
в богатую шаль, так кстати обопрется локтем на шитую подушку, так
величественно раскинется на диване. Ее никогда не увидишь за работой:
нагибаться, шить, заниматься мелочью нейдет к ее лицу, важной фигуре.
Она и приказания слугам и служанкам отдавала небрежным тоном, коротко
и сухо.
Она иногда читала, никогда не писала, но говорила хорошо, впрочем,
больше по-французски. Однако ж она тотчас заметила, что Обломов не
совсем свободно владеет французским языком, и со второго дня перешла на
русскую речь.
В разговоре она не мечтает и не умничает: у ней, кажется, проведена в
голове строгая черта, за которую ум не переходил никогда. По всему видно
было, что чувство, всякая симпатия, не исключая и любви, входят или
входили в ее жизнь наравне с прочими элементами, тогда как у других
женщин сразу увидишь, что любовь, если не на деле, то на словах,
участвует во всех вопросах жизни и что все остальное входит стороной,
настолько, насколько остается простора от любви.
У этой женщины впереди всего шло уменье жить, управлять собой,
держать в равновесии мысль с намерением, намерение с исполнением.
Нельзя было застать ее неприготовленную, врасплох, как бдительного
врага, которого, когда ни подкараульте, всегда встретите устремленный на
вас, ожидающий взгляд.
Стихия ее была свет, и оттого такт, осторожность шли у ней впереди
каждой мысли, каждого слова и движения.
Она ни перед кем никогда не открывает сокровенных движений
сердца, никому не поверяет душевных тайн; не увидишь около нее доброй
приятельницы, старушки, с которой бы она шепталась за чашкой кофе.
Только с бароном фон Лангвагеном часто остается она наедине; вечером он
сидит иногда до полуночи, но почти всегда при Ольге; и то они все больше
молчат, но молчат как-то значительно и умно, как будто что-то знают такое,
чего другие не знают, но и только.
Они, по-видимому, любят быть вместе – вот единственное заключение,
какое можно вывести, глядя на них; обходится она с ним так же, как и с
другими: благосклонно, с добротой, но так же ровно и покойно.
Злые языки воспользовались было этим и стали намекать на какую-то
старинную дружбу, на поездку за границу вместе; но в отношениях ее к
нему не проглядывало ни тени какой-нибудь затаившейся особенной
симпатии, а это бы прорвалось наружу.
Между тем он был опекун небольшого имения Ольги, которое как-то
попало в залог при одном подряде, да там и село.
Барон вел процесс, то есть заставлял какого-то чиновника писать
бумаги, читал их сквозь лорнетку, подписывал и посылал того же
чиновника с ними в присутственные места, а сам связями своими в свете
давал этому процессу удовлетворительный ход. Он подавал надежду на
скорое и счастливое окончание. Это прекратило злые толки, и барона
привыкли видеть в доме, как родственника.
Ему было под пятьдесят лет, но он был очень свеж, только красил усы
и прихрамывал немного на одну ногу. Он был вежлив до утонченности,
никогда не курил при дамах, не клал одну ногу на другую и строго порицал
молодых людей, которые позволяют себе в обществе опрокидываться в
кресле и поднимать коленку и сапоги наравне с носом. Он и в комнате
сидел в перчатках, снимая их, только когда садился обедать.
Одет был в последнем вкусе и в петлице фрака носил много ленточек.
Ездил всегда в карете и чрезвычайно берег лошадей: садясь в экипаж, он
прежде обойдет кругом его, осмотрит сбрую, даже копыта лошадей, а
иногда вынет белый платок и потрет по плечу или хребту лошадей, чтоб
посмотреть, хорошо ли они вычищены.
Знакомого он встречал с благосклонно-вежливой улыбкой,
незнакомого – сначала холодно; но когда его представляли ему, холодность
заменялась также улыбкой, и представленный мог уже рассчитывать на нее
всегда.
Рассуждал он обо всем: и о добродетели, и о дороговизне, о науках и о
свете одинаково отчетливо; выражал свое мнение в ясных и законченных
фразах, как будто говорил сентенциями, уже готовыми, записанными в
какой-нибудь курс и пущенными для общего руководства в свет.
Отношения Ольги к тетке были до сих пор очень просты и покойны:
в нежности они не переходили никогда границ умеренности, никогда не
ложилось между ними и тени неудовольствия.
Это происходило частью от характера Марьи Михайловны, тетки
Ольги, частью от совершенного недостатка всякого повода для обеих –
вести себя иначе. Тетке не приходило в голову требовать от Ольги что-
нибудь такое, что б резко противоречило ее желаниям; Ольге не
приснилось бы во сне не исполнить желания тетки, не последовать ее
совету.
И в чем проявлялись эти желания? В выборе платья, в прическе, в том,
например, поехать ли во французский театр или в оперу.
Ольга слушалась настолько, насколько тетка выражала желание или
высказывала совет, отнюдь не более, – а она всегда высказывала его с
умеренностью до сухости, насколько допускали права тетки, никогда более.
Отношения эти были так бесцветны, что нельзя было никак решить,
есть ли в характере тетки какие-нибудь притязания на послушание Ольги,
на ее особенную нежность, или есть ли в характере Ольги послушание к
тетке и особенная к ней нежность.
Зато с первого раза, видя их вместе, можно было решить, что они –
тетка и племянница, а не мать и дочь.
– Я еду в магазин: не надо ли тебе чего-нибудь? – спрашивала тетка.
– Да, ma tante, мне нужно переменить лиловое платье, – говорила
Ольга, и они ехали вместе; или: – Нет, ma tante, – скажет Ольга, – я недавно
была. Тетка возьмет ее двумя пальцами за обе щеки, поцелует в лоб, а она
поцелует руку у тетки, и та поедет, а эта останется.
– Мы опять ту же дачу возьмем? – скажет тетка ни вопросительно, ни
утвердительно, а так, как будто рассуждает сама с собой и не решается.
– Да, там очень хорошо, – говорила Ольга.
И дачу брали.
А если Ольга скажет:
– Ах, ma tante, неужели вам не наскучил этот лес да песок? Не лучше
ли посмотреть в другой стороне?
– Посмотрим, – говорила тетка. – Поедем, Оленька, в театр? –
говорила тетка, – давно кричат об этой пьесе.
– С удовольствием, – отвечала Ольга, но без торопливого желания
угодить, без выражения покорности. Иногда они слегка и спорили.
– Помилуй, ma chère,[16] к лицу ли тебе зеленые ленты? – говорила
тетка. – Возьми палевые.
– Ах, ma tante! уж я шестой раз в палевых, наконец приглядится.
– Ну, возьми pensee.[17]
– А эти вам нравятся?
Тетка вглядывалась и медленно трясла головой.
– Как хочешь, ma chère, я бы на твоем месте взяла pensee или палевые.
– Нет, ma tante, я лучше вот эти возьму, – говорила Ольга мягко и
брала, что ей хотелось.
Ольга спрашивала у тетки советов не как у авторитета, которого
приговор должен быть законом для нее, а так, как бы спросила совета у
всякой другой, более ее опытной женщины.
– Ma tante, вы читали эту книгу, – что это такое? – спрашивала она.
– Ах, какая гадость! – говорила тетка, отодвигая, но не пряча книгу и
не принимая никаких мер, чтоб Ольга не прочла ее.
И Ольге никогда не пришло бы в голову прочесть. Если они
затруднялись обе, тот же вопрос обращался к барону фон Лангвагену или к
Штольцу, когда он был налицо, и книга читалась или не читалась, по их
приговору.
– Ma chère Ольга! – скажет иногда тетка. – Про этого молодого
человека, который к тебе часто подходит у Завадских, вчера мне что-то
рассказывали, какую-то глупую историю.
И только. И Ольга как себе хочет потом: говори или не говори с ним.
Появление Обломова в доме не возбудило никаких вопросов, никакого
особенного внимания ни в тетке, ни в бароне, ни даже в Штольце.
Последний хотел познакомить своего приятеля в таком доме, где все было
немного чопорно, где не только не предложат соснуть после обеда, но где
даже неудобно класть ногу на ногу, где надо быть свежеодетым, помнить, о
чем говоришь, – словом, нельзя ни задремать, ни опуститься, и где
постоянно шел живой, современный разговор.
Потом Штольц думал, что если внести в сонную жизнь Обломова
присутствие молодой, симпатичной, умной, живой и отчасти насмешливой
женщины – это все равно, что внести в мрачную комнату лампу, от которой
по всем темным углам разольется ровный свет, несколько градусов тепла, и
комната повеселеет.
Вот весь результат, которого он добивался, знакомя друга своего с
Ольгой. Он не предвидел, что он вносит фейерверк, Ольга и Обломов – и
подавно.
Илья Ильич высидел с теткой часа два чинно, не положив ни разу ноги
на ногу, разговаривая прилично обо всем; даже два раза ловко подвинул ей
скамеечку под ноги.
Приехал барон, вежливо улыбнулся и ласково пожал ему руку.
Обломов еще чиннее вел себя, и все трое как нельзя более довольны
были друг другом.