Добрый день! Вдохновился и делюсь с вами
Она казалась выше того мира, в который нисходила в три года раз; ни с
кем не говорила, никуда не выезжала, а сидела в угольной зеленой комнате
с тремя старушками, да через сад, пешком, по крытой галерее, ходила в
церковь и садилась на стул за ширмы.
Зато в доме, кроме князя и княгини, был целый, такой веселый и
живой мир, что Андрюша детскими зелененькими глазками своими
смотрел вдруг в три или четыре разные сферы, бойким умом жадно и
бессознательно наблюдал типы этой разнородной толпы, как пестрые
явления маскарада.
Тут были князья Пьер и Мишель, из которых первый тотчас преподал
Андрюше, как бьют зорю в кавалерии и пехоте, какие сабли и шпоры
гусарские и какие драгунские, каких мастей лошади в каждом полку и куда
непременно надо поступить после ученья, чтоб не опозориться.
Другой, Мишель, только лишь познакомился с Андрюшей, как
поставил его в позицию и начал выделывать удивительные штуки
кулаками, попадая ими Андрюше то в нос, то в брюхо, потом сказал, что
это английская драка.
Дня через три Андрей, на основании только деревенской свежести и с
помощью мускулистых рук, разбил ему нос и по английскому, и по
русскому способу, без всякой науки, и приобрел авторитет у обоих князей.
Были еще две княжны, девочки одиннадцати и двенадцати лет,
высокенькие, стройные, нарядно одетые, ни с кем не говорившие, никому
не кланявшиеся и боявшиеся мужиков.
Была их гувернантка, m-lle Ernestine, которая ходила пить кофе к
матери Андрюши и научила делать ему кудри. Она иногда брала его голову,
клала на колени и завивала в бумажки до сильной боли, потом брала
белыми руками за обе щеки и целовала так ласково!
Потом был немец, который точил на станке табакерки и пуговицы,
потом учитель музыки, который напивался от воскресенья до воскресенья,
потом целая шайка горничных, наконец стая собак и собачонок.
Все это наполняло дом и деревню шумом, гамом, стуком, кликами и
музыкой.
С одной стороны Обломовка, с другой – княжеский замок, с широким
раздольем барской жизни, встретились с немецким элементом, и не вышло
из Андрея ни доброго бурша, ни даже филистера.
Отец Андрюши был агроном, технолог, учитель. У отца своего,
фермера, он взял практические уроки в агрономии, на саксонских фабриках
изучил технологию, а в ближайшем университете, где было около сорока
профессоров, получил призвание к преподаванию того, что кое-как успели
ему растолковать сорок мудрецов.
Дальше он не пошел, а упрямо поворотил назад, решив, что надо
делать дело, и возвратился к отцу. Тот дал ему сто талеров, новую котомку
и отпустил на все четыре стороны.
С тех пор Иван Богданович не видал ни родины, ни отца. Шесть лет
пространствовал он по Швейцарии, Австрии, а двадцать лет живет в
России и благословляет свою судьбу.
Он был в университете и решил, что сын его должен быть также там –
нужды нет, что это будет не немецкий университет, нужды нет, что
университет русский должен будет произвести переворот в жизни его сына
и далеко отвести от той колеи, которую мысленно проложил отец в жизни
сына.А он сделал это очень просто: взял колею от своего деда и продолжил
ее, как по линейке, до будущего своего внука, и был покоен, не подозревая,
что варьяции Герца, мечты и рассказы матери, галерея и будуар в
княжеском замке обратят узенькую немецкую колею в такую широкую
дорогу, какая не снилась ни деду его, ни отцу, ни ему самому.
Впрочем, он не был педант в этом случае и не стал бы настаивать на
своем; он только не умел бы начертать в своем уме другой дороги сыну.
Он мало об этом заботился. Когда сын его воротился из университета и
прожил месяца три дома, отец сказал, что делать ему в Верхлёве больше
нечего, что вон уж даже Обломова отправили в Петербург, что,
следовательно, и ему пора.
А отчего нужно ему в Петербург, почему не мог он остаться в
Верхлёве и помогать управлять имением, – об этом старик не спрашивал
себя; он только помнил, что когда он сам кончил курс ученья, то отец
отослал его от себя.
И он отослал сына – таков обычай в Германии. Матери не было на
свете, и противоречить было некому.
В день отъезда Иван Богданович дал сыну сто рублей ассигнациями.
– Ты поедешь верхом до губернского города, – сказал он. – Там получи
от Калинникова триста пятьдесят рублей, а лошадь оставь у него. Если ж
его нет, продай лошадь; там скоро ярмарка; дадут четыреста рублей и не на
охотника. До Москвы доехать тебе станет рублей сорок, оттуда в Петербург
– семьдесят пять; останется довольно. Потом – как хочешь. Ты делал со
мной дела, стало быть, знаешь, что у меня есть некоторый капитал; но ты
прежде смерти моей на него не рассчитывай, а я, вероятно, еще проживу
лет двадцать, разве только камень упадет на голову. Лампада горит ярко, и
масла в ней много. Образован ты хорошо: перед тобой все карьеры
открыты; можешь служить, торговать, хоть сочинять, пожалуй, – не знаю,
что ты изберешь, к чему чувствуешь больше охоты.
– Да я посмотрю, нельзя ли вдруг по всем, – сказал Андрей.
Отец захохотал изо всей мочи и начал трепать сына по плечу так, что и
лошадь бы не выдержала. Андрей ничего.
– Ну, а если не станет уменья, не сумеешь сам отыскать вдруг свою
дорогу, понадобится посоветоваться, спросить – зайди к Рейнгольду: он
научит. О! – прибавил он, подняв пальцы вверх и тряся головой. – Это…
это (он хотел похвалить и не нашел слова)… Мы вместе из Саксонии
пришли. У него четырехэтажный дом. Я тебе адрес скажу…
– Не надо, не говори, – возразил Андрей, – я пойду к нему, когда у
меня будет четырехэтажный дом, а теперь обойдусь без него…
Опять трепанье по плечу.
Андрей вспрыгнул на лошадь. У седла были привязаны две сумки:
в одной лежал клеенчатый плащ и видны были толстые, подбитые гвоздями
сапоги да несколько рубашек из верхлёвского полотна – вещи, купленные и
взятые по настоянию отца; в другой лежал изящный фрак тонкого сукна,
мохнатое пальто, дюжина тонких рубашек и ботинки, заказанные в Москве,
в память наставлений матери.
– Ну! – сказал отец.
– Ну! – сказал сын.
– Все? – спросил отец.
– Все! – отвечал сын.
Они посмотрели друг на друга молча, как будто пронзали взглядом
один другого насквозь.
Между тем около собралась кучка любопытных соседей посмотреть, с
разинутыми ртами, как управляющий отпустит сына на чужую сторону.
Отец и сын пожали друг другу руки. Андрей поехал крупным шагом.
– Каков щенок: ни слезинки! – говорили соседи. – Вон две вороны так
и надседаются, каркают на заборе: накаркают они ему – погоди ужо!..
– Да что ему вороны? Он на Ивана Купала по ночам в лесу один
шатается: к ним, братцы, это не пристает. Русскому бы не сошло с рук!..
– А старый-то нехристь хорош! – заметила одна мать. – Точно котенка
выбросил на улицу: не обнял, не взвыл!
– Стой! Стой, Андрей! – закричал старик.
Андрей остановил лошадь.