Добрый день! Вдохновился и делюсь с вами
Только что храпенье Ильи Ильича достигло слуха Захара, как он
прыгнул осторожно, без шума, с лежанки, вышел на цыпочках в сени, запер
барина на замок и отправился к воротам.
– А, Захар Трофимыч: добро пожаловать! Давно вас не видно! –
заговорили на разные голоса кучера, лакеи, бабы и мальчишки у ворот.
– Что ваш-то? Со двора, что ли, ушел? – спросил дворник.
– Дрыхнет, – мрачно сказал Захар.
– Что так? – спросил кучер. – Рано бы, кажись, об эту пору…
нездоров, видно?
– Э, какое нездоров! Нарезался! – сказал Захар таким голосом, как
будто и сам убежден был в этом. – Поверите ли? Один выпил полторы
бутылки мадеры, два штофа квасу, да вон теперь и завалился.
– Эк! – с завистью сказал кучер.
– Что ж это он нынче так подгулял? – спросила одна из женщин.
– Нет, Татьяна Ивановна, – отвечал Захар, бросив на нее свой
односторонний взгляд, – не то что нынче: совсем никуда не годен стал – и
говорить-то тошно!
– Видно, как моя! – со вздохом заметила она.
– А что, Татьяна Ивановна, поедет она сегодня куда-нибудь? – спросил
кучер, – мне бы вон тут недалечко сходить?
– Куда ее унесет! – отвечала Татьяна. – Сидит с своим ненаглядным, да
не налюбуются друг на друга.
– Он к вам частенько, – сказал дворник, – надоел по ночам, проклятый:
уж все выйдут, и все придут: он всегда последний, да еще ругается, зачем
парадное крыльцо заперто… Стану я для него тут караулить крыльцо-то!
– Какой дурак, братцы, – сказала Татьяна, – так этакого поискать! Чего,
чего не надарит ей? Она разрядится, точно пава, и ходит так важно; а кабы
кто посмотрел, какие юбки да какие чулки носит, так срам посмотреть!
Шеи по две недели не моет, а лицо мажет… Иной раз согрешишь, право,
подумаешь: «Ах ты, убогая! надела бы ты платок на голову, да шла бы в
монастырь, на богомолье…»
Все, кроме Захара, засмеялись.
– Ай да Татьяна Ивановна, мимо не попадет! – говорили одобрительно
голоса.
– Да право! – продолжала Татьяна – Как это господа пускают с собой
этакую?..
– Куда это вы собрались? – спросил ее кто-то. – Что это за узел у вас?
– Платье несу к портнихе; послала щеголиха-то моя: вишь, широко! А
как станем с Дуняшей тушу-то стягивать, так руками после дня три делать
ничего нельзя: все обломаешь! Ну, мне пора. Прощайте, пока.
– Прощайте, прощайте! – сказали некоторые.
– Прощайте, Татьяна Ивановна, – сказал кучер. – Приходите-ка
вечерком.
– Да не знаю как; может, приду, а то так… уж прощайте!
– Ну, прощайте, – сказали все.
– Прощайте… счастливо вам! – отвечала она, уходя.
– Прощайте, Татьяна Ивановна! – крикнул еще вслед кучер.
– Прощайте! – звонко откликнулась она издали.
Когда она ушла, Захар как будто ожидал своей очереди говорить. Он
сел на чугунный столбик у ворот и начал болтать ногами, угрюмо и
рассеянно поглядывая на проходящих и проезжающих.
– Ну, как ваш-то сегодня, Захар Трофимыч? – спросил дворник.
– Да как всегда: бесится с жиру, – сказал Захар, – а все за тебя, по
твоей милости перенес я горя-то немало: все насчет квартиры-то! Бесится:
больно не хочется съезжать…
– Что я-то виноват? – сказал дворник. – По мне, живи себе хоть век;
нешто я тут хозяин? Мне велят… Кабы я был хозяин, а то я не хозяин…
– Что ж он, ругается, что ли? – спросил чей-то кучер.
– Уж так ругается, что как только Бог дает силу переносить!
– Ну, что ж? Это добрый барин, коли все ругается! – сказал один лакей,
медленно, со скрипом открывая круглую табакерку, и руки всей компании,
кроме Захаровых, потянулись за табаком. Началось всеобщее нюханье,
чиханье и плеванье.
– Коли ругается, так лучше, – продолжал тот, – чем пуще ругается, тем
лучше: по крайности, не прибьет, коли ругается. А вот как я жил у одного:
ты еще не знаешь – за что, а уж он, смотришь, за волосы держит тебя.
Захар презрительно ожидал, пока этот кончил свою тираду, и,
обратившись к кучеру, продолжал:
– Так вот опозорить тебе человека ни за что ни про что, – говорил он, –
это ему нипочем!
– Неугодлив, видно? – спросил дворник.
– И! – прохрипел Захар значительно, зажмурив глаза. – Так неугодлив,
что беда! И то не так, и это не так, и ходить не умеешь, и подать-то не
смыслишь, и ломаешь-то все, и не чистишь, и крадешь, и съедаешь… Тьфу,
чтоб тебе!.. Сегодня напустился – срам слушать! А за что? Кусочек сыру
еще от той недели остался – собаке стыдно бросить – так нет, человек и не
думай съесть! Спросил – «нет, мол», и пошел: «Тебя, говорит, повесить
надо, тебя, говорит, сварить в горячей смоле надо да щипцами калеными
рвать; кол осиновый, говорит, в тебя вколотить надо!» А сам так и лезет, так
и лезет… Как вы думаете, братцы? Намедни обварил я ему – кто его знает
как – ногу кипятком, так ведь как заорал! Не отскочи я, так он бы толкнул
меня в грудь кулаком… так и норовит! Чисто толкнул бы…
Кучер покачал головой, а дворник сказал: «Вишь ты, бойкий барин: не
дает повадки!»
– Ну, коли еще ругает, так это славный барин! – флегматически
говорил все тот же лакей. – Другой хуже, как не ругается: глядит, глядит, да
вдруг тебя за волосы поймает, а ты еще не смекнул, за что!
– Да даром, – сказал Захар, не обратив опять никакого внимания на
слова перебившего его лакея, – нога еще и доселева не зажила: все мажет
мазью; пусть-ка его!
– Характерный барин! – сказал дворник.
– И не дай Бог! – продолжал Захар, – убьет когда-нибудь человека; ей-
богу, до смерти убьет! И ведь за всяку безделицу норовит выругать
лысым… уж не хочется договаривать. А вот сегодня так новое выдумал:
«ядовитый», говорит! Поворачивается же язык-то!..
– Ну, это что? – говорил все тот же лакей. – Коли ругается, так это
слава Богу, дай Бог такому здоровья… А как все молчит; ты идешь мимо, а
он глядит, глядит, да и вцепится, вон как тот, у которого я жил. А ругается,
так ничего…
– И поделом тебе, – заметил ему Захар с злостью за непрошеные
возражения, – я бы еще не так тебя.
– Как же он ругает «лысым», Захар Трофимыч, – спросил казачок лет
пятнадцати, – чертом, что ли?
Захар медленно поворотил к нему голову и остановил на нем мутный
взгляд.
– Смотри ты у меня! – сказал он потом едко. – Молод, брат, востер
очень! Я не посмотрю, что ты генеральский: я те за вихор! Пошел-ка к
своему месту!
Казачок отошел шага на два, остановился и глядел с улыбкой на
Захара.
– Что скалишь зубы-то? – с яростью захрипел Захар. – Погоди,
попадешься, я те уши-то направлю, как раз: будешь у меня скалить зубы!
В это время из подъезда выбежал огромный лакей, в ливрейном фраке
нараспашку, с аксельбантами и в штиблетах. Он подошел к казачку, дал ему
сначала оплеуху, потом назвал дураком.
– Что вы, Матвей Мосеич, за что это? – сказал озадаченный и
сконфуженный казачок, придерживаясь за щеку и судорожно мигая.
– А! Ты еще разговаривать? – отвечал лакей. – Я за тобой по всему
дому бегаю, а ты здесь!
Он взял его одной рукой за волосы, нагнул ему голову и три раза
методически, ровно и медленно, ударил его по шее кулаком.
– Барин пять раз звонил, – прибавил он в виде нравоучения, – а меня
ругают за тебя, щенка этакого! Пошел!
И он повелительно указывал ему рукой на лестницу. Мальчик постоял
с минуту в каком-то недоумении, мигнул раза два, взглянул на лакея и,
видя, что от него больше ждать нечего, кроме повторения того же самого,
встряхнул волосами и пошел на лестницу, как встрепанный.
Какое торжество для Захара!
– Хорошенько его, хорошенько, Матвей Мосеич! Еще, еще! –
приговаривал он, злобно радуясь. – Эх, мало! Ай да Матвей Мосеич!
Спасибо! А то востер больно… Вот тебе «лысый черт»! Будешь вперед
зубоскалить?
Дворня хохотала, дружно сочувствуя и лакею, прибившему казачка, и
Захару, злобно радовавшемуся этому. Только казачку никто не
сочувствовал.
– Вот, вот этак же, ни дать ни взять, бывало, мой прежний барин, –
начал опять тот же лакей, что все перебивал Захара, – ты, бывало, думаешь,
как бы повеселиться, а он вдруг, словно угадает, что ты думал, идет мимо,
да и ухватит вот этак, вот как Матвей Мосеич Андрюшку. А это что, коли
только ругается! Велика важность: «лысым чертом» выругает!
– Тебя бы, может, ухватил и его барин, – отвечал ему кучер, указывая
на Захара, – вишь, у те войлок какой на голове! А за что он ухватит Захара-
то Трофимыча? Голова-то словно тыква… Разве вот за эти две бороды-то,
что на скулах-то, поймает: ну, там есть за что!..
Все захохотали, а Захар был как ударом поражен этой выходкой
кучера, с которым одним он и вел до тех пор дружескую беседу.
– А вот как я скажу барину-то, – начал он с яростью хрипеть на
кучера, – так он найдет, за что и тебя ухватить: он тебе бороду-то выгладит:
вишь, она у тебя в сосульках вся!