Добрый день! Вдохновился и делюсь с вами
Обломовы старались, впрочем, придать как можно более законности
этим предлогам в своих собственных глазах и особенно в глазах Штольца,
который не щадил и в глаза и за глаза доннерветтеров за такое баловство.
Времена Простаковых и Скотининых миновались давно. Пословица:
ученье свет, а неученье тьма, бродила уже по селам и деревням вместе с
книгами, развозимыми букинистами.
Старики понимали выгоду просвещения, но только внешнюю его
выгоду. Они видели, что уж все начали выходить в люди, то есть
приобретать чины, кресты и деньги не иначе, как только путем ученья; что
старым подьячим, заторелым на службе дельцам, состаревшимся в
давнишних привычках, кавычках и крючках, приходилось плохо.
Стали носиться зловещие слухи о необходимости не только знания
грамоты, но и других, до тех пор не слыханных в том быту наук. Между
титулярным советником и коллежским асессором разверзалась бездна,
мостом через которую служил какой-то диплом.
Старые служаки, чада привычки и питомцы взяток, стали исчезать.
Многих, которые не успели умереть, выгнали за неблагонадежность,
других отдали под суд: самые счастливые были те, которые, махнув рукой
на новый порядок вещей, убрались подобру да поздорову в
благоприобретенные углы.
Обломовы смекали это и понимали выгоду образования, но только эту
очевидную выгоду. О внутренней потребности ученья они имели еще
смутное и отдаленное понятие, и оттого им хотелось уловить для своего
Илюши пока некоторые блестящие преимущества.
Они мечтали и о шитом мундире для него, воображали его советником
в палате, а мать даже и губернатором; но всего этого хотелось бы им
достигнуть как-нибудь подешевле, с разными хитростями, обойти тайком
разбросанные по пути просвещения и честей камни и преграды, не трудясь
перескакивать через них, то есть, например, учиться слегка, не до
изнурения души и тела, не до утраты благословенной, в детстве
приобретенной полноты, а так, чтоб только соблюсти предписанную форму
и добыть как-нибудь аттестат, в котором бы сказано было, что Илюша
прошел все науки и искусства.
Вся эта обломовская система воспитания встретила сильную
оппозицию в системе Штольца. Борьба была с обеих сторон упорная.
Штольц прямо, открыто и настойчиво поражал соперников, а они
уклонялись от ударов вышесказанными и другими хитростями.
Победа не решалась никак; может быть, немецкая настойчивость и
преодолела бы упрямство и закоснелость обломовцев, но немец встретил
затруднения на своей собственной стороне, и победе не суждено было
решиться ни на ту, ни на другую сторону. Дело в том, что сын Штольца
баловал Обломова, то подсказывая ему уроки, то делая за него переводы.
Илье Ильичу ясно видится и домашний быт его, и житье у Штольца.
Он только что проснется у себя дома, как у постели его уже стоит
Захарка, впоследствии знаменитый камердинер его Захар Трофимыч.
Захар, как, бывало, нянька, натягивает ему чулки, надевает башмаки, а
Илюша, уже четырнадцатилетний мальчик, только и знает, что подставляет
ему лежа то ту, то другую ногу; а чуть что покажется ему не так, то он
поддаст Захарке ногой в нос.
Если недовольный Захарка вздумает пожаловаться, то получит еще от
старших колотушку.
Потом Захарка чешет голову, натягивает куртку, осторожно продевая
руки Ильи Ильича в рукава, чтоб не слишком беспокоить его, и напоминает
Илье Ильичу, что надо сделать то, другое: вставши поутру, умыться и т. п.
Захочет ли чего-нибудь Илья Ильич, ему стоит только мигнуть – уж
трое-четверо слуг кидаются исполнять его желание; уронит ли он что-
нибудь, достать ли ему нужно вещь, да не достанет, – принести ли что,
сбегать ли за чем: ему иногда, как резвому мальчику, так и хочется
броситься и переделать все самому, а тут вдруг отец и мать, да три тетки в
пять голосов и закричат:
– Зачем? Куда? А Васька, а Ванька, а Захарка на что? Эй! Васька!
Ванька! Захарка! Чего вы смотрите, разини? Вот я вас!..
И не удастся никак Илье Ильичу сделать что-нибудь самому для себя.
После он нашел, что оно и покойнее гораздо, и сам выучился
покрикивать: «Эй, Васька! Ванька! подай то, дай другое! Не хочу того, хочу
этого! Сбегай, принеси!»
Подчас нежная заботливость родителей и надоедала ему.
Побежит ли он с лестницы или по двору, вдруг вслед ему раздастся в
десять отчаянных голосов: «Ах, ах! Поддержите, остановите! Упадет,
расшибется… стой, стой!»
Задумает ли он выскочить зимой в сени или отворить форточку, –
опять крики: «Ай, куда? Как можно? Не бегай, не ходи, не отворяй:
убьешься, простудишься…»
И Илюша с печалью оставался дома, лелеемый, как экзотический
цветок в теплице, и так же, как последний под стеклом, он рос медленно и
вяло. Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая.
А иногда он проснется такой бодрый, свежий, веселый; он чувствует:
в нем играет что-то, кипит, точно поселился бесенок какой-нибудь, который
так и поддразнивает его то влезть на крышу, то сесть на савраску да
поскакать в луга, где сено косят, или посидеть на заборе верхом, или
подразнить деревенских собак; или вдруг захочется пуститься бегом по
деревне, потом в поле, по буеракам, в березняк, да в три скачка броситься
на дно оврага, или увязаться за мальчишками играть в снежки, попробовать
свои силы.
Бесенок так и подмывает его: он крепится, крепится, наконец не
вытерпит, и вдруг, без картуза, зимой, прыг с крыльца на двор, оттуда за
ворота, захватил в обе руки по кому снега и мчится к куче мальчишек.
Свежий ветер так и режет ему лицо, за уши щиплет мороз, в рот и
горло пахнуло холодом, а грудь охватило радостью – он мчится, откуда
ноги взялись, сам и визжит и хохочет.
Вот и мальчишки: он бац снегом – мимо: сноровки нет, только хотел
захватить еще снежку, как все лицо залепила ему целая глыба снегу: он
упал; и больно ему с непривычки, и весело, и хохочет он, и слезы у него на
глазах…
А в доме гвалт: Илюши нет! Крик, шум. На двор выскочил Захарка, за
ним Васька, Митька, Ванька – все бегут, растерянные, по двору.
За ними кинулись, хватая их за пятки, две собаки, которые, как
известно, не могут равнодушно видеть бегущего человека.
Люди с криками, с воплями, собаки с лаем мчатся по деревне.
Наконец набежали на мальчишек и начали чинить правосудие: кого за
волосы, кого за уши, иному подзатыльника; пригрозили и отцам их.
Потом уже овладели барчонком, окутали его в захваченный тулуп,
потом в отцовскую шубу, потом в два одеяла, и торжественно принесли на
руках домой.
Дома отчаялись уже видеть его, считая погибшим; но при виде его,
живого и невредимого, радость родителей была неописанна.
Возблагодарили Господа Бога, потом напоили его мятой, там бузиной, к
вечеру еще малиной, и продержали дня три в постели, а ему бы одно могло
быть полезно: опять играть в снежки…