Добрый день! Вдохновился и делюсь с вами
Няня между тем уж рисует другую картину воображению ребенка.
Она повествует ему о подвигах наших Ахиллов и Улиссов, об удали
Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Алеши Поповича, о Полкане-богатыре,
о Калечище прохожем, о том, как они странствовали по Руси, побивали
несметные полчища басурманов, как состязались в том, кто одним духом
выпьет чару зелена вина и не крякнет; потом говорила о злых разбойниках,
о спящих царевнах, окаменелых городах и людях; наконец, переходила к
нашей демонологии, к мертвецам, к чудовищам и к оборотням.
Она с простотою и добродушием Гомера, с тою же животрепещущею
верностью подробностей и рельефностью картин влагала в детскую память
и воображение Илиаду русской жизни, созданную нашими гомеридами тех
туманных времен, когда человек еще не ладил с опасностями и тайнами
природы и жизни, когда он трепетал и перед оборотнем, и перед лешим, и у
Алеши Поповича искал защиты от окружавших его бед, когда и в воздухе, и
в воде, и в лесу, и в поле царствовали чудеса.
Страшна и неверна была жизнь тогдашнего человека; опасно было ему
выйти за порог дома: его, того гляди, запорет зверь, зарежет разбойник,
отнимет у него все злой татарин, или пропадет человек без вести, без
всяких следов.
А то вдруг явятся знамения небесные, огненные столпы да шары;
а там, над свежей могилой, вспыхнет огонек, или в лесу кто-то
прогуливается, будто с фонарем, да страшно хохочет и сверкает глазами в
темноте.
И с самим человеком творилось столько непонятного: живет-живет
человек долго и хорошо – ничего, да вдруг заговорит такое непутное, или
учнет кричать не своим голосом, или бродить сонный по ночам; другого, ни
с того ни с сего, начнет коробить и бить оземь. А перед тем как сделаться
этому, только что курица прокричала петухом да ворон прокаркал над
крышей.
Терялся слабый человек, с ужасом озираясь в жизни, и искал в
воображении ключа к таинствам окружающей его и своей собственной
природы.
А может быть, сон, вечная тишина вялой жизни и отсутствие
движения и всяких действительных страхов, приключений и опасностей
заставляли человека творить среди естественного мира другой,
несбыточный, и в нем искать разгула и потехи праздному воображению или
разгадки обыкновенных сцеплений обстоятельств и причин явления вне
самого явления.
Ощупью жили бедные предки наши; не окрыляли и не сдерживали они
своей воли, а потом наивно дивились или ужасались неудобству, злу и
допрашивались причин у немых, неясных иероглифов природы.
Смерть у них приключалась от вынесенного перед тем из дома
покойника головой, а не ногами из ворот; пожар – от того, что собака выла
три ночи под окном; и они хлопотали, чтоб покойника выносили ногами из
ворот, а ели все то же, по стольку же и спали по-прежнему на голой траве;
воющую собаку били или сгоняли со двора, а искры от лучины все-таки
сбрасывали в трещину гнилого пола.
И поныне русский человек среди окружающей его строгой, лишенной
вымысла действительности любит верить соблазнительным сказаниям
старины, и долго, может быть, еще не отрешиться ему от этой веры.
Слушая от няни сказки о нашем золотом руне – Жар-птице, о
преградах и тайниках волшебного замка, мальчик то бодрился, воображая
себя героем подвига, – и мурашки бегали у него по спине, то страдал за
неудачи храбреца.
Рассказ лился за рассказом. Няня повествовала с пылом, живописно, с
увлечением, местами вдохновенно, потому что сама вполовину верила
рассказам. Глаза старухи искрились огнем; голова дрожала от волнения;
голос возвышался до непривычных нот.
Ребенок, объятый неведомым ужасом, жался к ней со слезами на
глазах.
Заходила ли речь о мертвецах, поднимающихся в полночь из могил,
или о жертвах, томящихся в неволе у чудовища, или о медведе с
деревянной ногой, который идет по селам и деревням отыскивать
отрубленную у него натуральную ногу, – волосы ребенка трещали на
голове от ужаса; детское воображение то застывало, то кипело; он
испытывал мучительный, сладко болезненный процесс; нервы напрягались,
как струны.
Когда нянька мрачно повторяла слова медведя: «Скрипи, скрипи, нога
липовая; я по селам шел, по деревне шел, все бабы спят, одна баба не спит,
на моей шкуре сидит, мое мясо варит, мою шерстку прядет» и т. д.; когда
медведь входил, наконец, в избу и готовился схватить похитителя своей
ноги, ребенок не выдерживал: он с трепетом и визгом бросался на руки к
няне; у него брызжут слезы испуга, и вместе хохочет он от радости, что он
не в когтях у зверя, а на лежанке, подле няни.
Населилось воображение мальчика странными призраками; боязнь и
тоска засели надолго, может быть навсегда, в душу. Он печально озирается
вокруг и все видит в жизни вред, беду, все мечтает о той волшебной
стороне, где нет зла, хлопот, печалей, где живет Милитриса Кирбитьевна,
где так хорошо кормят и одевают даром…