Они считают, что есть только два пути. Гернийцы должны уйти.

Они считают, что есть только два пути. Гернийцы должны уйти. Или они должны умереть. Холодок пробежал по моей спине от этих слов. — Дай мне поговорить с ними. Должен же быть и другой выход. Я хорошо знаю свой народ. Они не уйдут. — Тогда они умрут. Я говорю тебе это без всякой радости, — ответил Джодоли. — Сюда, — добавил он, прежде чем я успел что-то сказать, и повел меня на край вырубки. Джодоли остановился, не выходя из-под покрова леса, а я двинулся вперед, словно меня влекло магнитом. Выйдя из леса, я оказался на изрытой голой земле и с благоговением осмотрелся по сторонам. — Возвращайся назад! Возвращайся назад! — отчаянно закричал Джодоли. Я не обратил внимания. Я должен увидеть собственными глазами, к чему привели желания моего короля. Огромные поваленные деревья исчезли не полностью, но те их части, что препятствовали продвижению дороги, были распилены на куски и оттащены прочь. Земля под моими ногами стала желтой от ароматных опилок, смешанных с почвой тяжелыми копытами. Пни удалось выкорчевать при помощи топоров, лопат и огня. От них не осталось ничего, кроме впадин в земле. Я стоял спиной к лесу, и дорога простиралась передо мной, словно широкая улица света. Теперь я видел, что просевшие участки приводятся в порядок. Когда через несколько дней сюда прибудет инспекция, им покажут участок хорошей дороги, недавно углубившейся в лес. Полковник Гарен мог гордиться результатами. Потом я повернулся спиной к дороге и посмотрел в лес. Прямо на пути строительства стояло еще одно огромное дерево. На темной коре виднелся белый след первых ударов топора. Пока это была лишь едва заметная ранка, не больше чем комариный укус на щиколотке человека. Тем не менее белый след подмигивал мне в лунном свете, словно делясь недоброй шуткой. Джодоли прислонился к дереву, и неверные тени мешали мне отличить его пятнистое тело от столь же пестрой коры. Он прижимался щекой к стволу, его глаза были закрыты, лоб наморщен. Медленно я покинул гернийский мир дороги и вернулся в лес спеков. — Джодоли, — обратился я к нему, когда оказался рядом, но он меня не слышал. Казалось, он глубоко задумался. Или заснул. Я прикоснулся к его плечу. Шепот превратился в рев, а потом стих, став голосом одного мужчины, полным боли и гнева: — …и страх больше не может их остановить. Они притупляют свои чувства и не ощущают его. Я наблюдал за ними, бледными маленькими личинками, грызущими других. Они ушли. Завтра я начну умирать. У них уйдут дни на то, чтобы убить меня. Это мне известно из того, что происходило прежде. Возможно, уже слишком поздно, чтобы спасти меня. Поэтому я прошу не ради себя, а ради тех, кто рядами стоит за мной. Страх более не помогает. Даже очищение лихорадкой не пробудило их. Они отвергают видения, посылаемые им; они презирают посланцев, приходящих к ним. Их остановит только смерть. — А гладкокожий великий? Он полон магии. Разве не должен был он повернуть гернийцев вспять? Я ощутил волну презрения, исходящую от дерева. — Его сделала Лисана. Она мудра, но не самая мудрая. Она сказала, что этого потребовала магия, что магия привела его к ней и приказала взять себе. Мы сомневались, многие говорили, что она слишком молода и что не ей следует охранять путь. Я был одним из них. И посмотрите, что с ней стало. Он обернулся против нее и исказил ее замысел. Он обратил нашу магию против нас. Она сама стала его жертвой; теперь ее ствол лежит на земле. Пройдет много зим, прежде чем она станет достаточно велика, чтобы говорить в полный голос. Так мудра ли была Лисана?