1. «Каждое утро дети просыпались и дом Брючкиных поражал всех тишиною: напившись чаю, дети садились учиться. К ним приходил их учитель Дормидонт Дифтеритович Дырочкин, личность светлая и учёная. Водки он не пил, а только пахнул ею. Говорил он хриплым басом и смеялся, как лошадь. Учеников бил линейкой».
А. П. Чехов. Сапоги всмятку.
2. Современные профессиональные так называемые философы, возможно, и не говорят хриплым басом и не смеются, как лошадь, особливо ежели в качестве философа, точнее — философини, выступает учёная дама, штопаный синий чулок, существо сравнительно нежное и, несомненно, цветное, а не чёрно-белое.
Но что для них всех характерно, это — не философствовать, а только пахнуть философией. И не сказать, что от общения с философией они напитываются её духа и потому невольно производят философские ароматы. Не духом, но материей философии, материей по преимуществу мёртвой и сгнившей, они живы и потому пахнут именно ею в таком её состоянии. То есть как оперативник убойного отдела. Как патологоанатом судебно-медицинской экспертизы. Как могильщик популярного кладбища. Все они общаются с людьми в том или ином их состоянии. Но духом от них веет не человеческим.
3. Как у «философов» получается так пахнуть? Так, что они пересказывают прочитанное, будучи реально отстранёнными от содержания и формы пересказываемых текстов.
Философия впервые возникает в отношении Я и не-Я.
Ежели желающий философствовать сосредоточится на Я, полностью игнорируя не-Я, отношение Я и не-Я будет «элиминировано из его опыта», получится не философия, а фантазии и мечтания якобы философствующего субъекта. Такие люди, — всё же люди! — считают нормальным для себя прочитанное переврать самым изощрённым способом, так переврать, чтобы и узнать в пересказе прочитанное было невозможно. Это любители «творческого подхода». При всей рептильности не то чтобы творческих, а всяких их потуг. Этим отличались, в частности, советские марксисты-ленинисты, которые охотно цитировали казённо назначенных кумиров, а после цитат сразу же несли якобы интерпретирующую околесицу. Околесица оставалась несомненной, интерпретации не было совсем.
Ежели желающий философствовать сосредоточится на не-Я, полностью игнорируя Я, отношение Я и не-Я будет «элиминировано из его опыта», получится не философия, а фантазии и мечтания якобы философствующего объекта. Такие не-люди, — всё же не-люди! — считают нормальным для себя прочитанное излагать совершенно буквально, так, чтобы и узнать их самих в пересказе прочитанного было невозможно. Это любители «объективного рассмотрения», чудеса учёности которых сводятся к соответствующему ГОСТу оформлению сносок и списков литературы. Спору нет, сноски оформлять правильно необходимо, проверить контекст и верность цитаты охотники, возможно, найдутся, но если «философ» ограничивается цитатами и совершенно умственно невинными и эмоционально нейтральными канцеляризмами академической философии в качестве раствора, связующего цитаты между собой, он ненужно треплет буквы, ему следует оставить кассу букв и слогов в покое и продать её за бесценок Буратино.
4. Отсутствие философии точнейшим образом фиксируется у обеих категорий «философов» в том, что они говорят и пишут по поводу философии, реально не философствуя при этом ни в громком словоговорении, ни в тихом словописании. Личность, — формирующаяся на основе Я, пусть в философии присутствует лишь трансцендентальное Я, зато в философе неизбежно присутствует наряду с трансцендентальным ещё и Я эмпирическое, — личность у таких «философов» если и имеется, то в действе не участвует.
А мистерии философии без личности не бывает. Только Я носит в кармане замковый камень мира, в более неблагоприятные для философии времена существующего как отдельные несвязанные части: (1) Я и не-Я, (2) физик и его объект, материя, кирпичи мироздания, (3) человек и круг вещей, растений, животных и людей вне его. И только Я способно придать миру лик целостности, пустив в ход этот замковый камень, приладив философский камень в нужное время в нужном пространстве по месту и обратив весь мир в золото.
5. Отсутствие Я в философии, делающее её чем угодно, только не философией, происходит от (1.1) недостаточности или (1.2) истрёпанности ума, ещё не способного или уже переставшего удивляться, и (2) никчёмности души, потерявшей чувствительность даже к пряным понятиям, а не то чтобы ещё и к формальным проволочным фигурам мысли, у которых только контуры и пустота и которые ни помять, ни укусить не получится. Помять, впрочем, можно, но толку будет не более, чем препарат, трудоёмко и филигранно приготовленный для микроскопических исследований, жахнуть молотком по предметному и покровному стеклу, грубо удостоверяя непрочность этой тонкости.
Сплошь и рядом такое встречается у преподавателей философии, вынужденных ежедневно о философии говорить и снашивающих свои ум и душу в этих истирающих занятиях.
6. Напротив, подлинное философствование может быть осмысленно и значимо проявлено только вместе с умом и душой философа. И если самосознание философа сигналит о неполном служебном соответствии ума и души их участию в мистерии, философу следует молчать. Цезура, пауза, длительное молчание столь же ценны в философии, как пробелы или знаки препинания в тексте. Нетрудно уразуметь, что для чистоты ума и спокойствия души лучше промолчать, чем сморозить глупость. Но с позиций философских, где так важно Я, значение молчания, исходящего от этого Я, ещё и полно смысла.
В развитии мира, несомненно, могут быть такие стадии и такие быть у мира состояния, когда ни вопрос, ни ответ, ни разумная речь невозможны, а потому и неуместны, как медь звенящая да кимвал бряцающий.
Философ может и должен в такое время безмолствовать, не проводя часы и дни тиши впустую, а накопляя потенциал смыслов на внутренней поверхности своего черепа.
А преподаватель философии этого сделать не может: у него расписание, студенты, конференции, совещания, отчёты… Разве что отправится хворать по листку философской нетрудоспособности. Но хворь, идентифицируемая как умственная хворь, сразу выбивает преподавателя философии из профессии, дураков со справками в университетах стараются не держать, ибо это был бы уже не университет, а форменный дурдом, довольно их в университетах и без справок.
7. Именно поэтому в философии важны не темы, не предметы, а умы и личности. Личность, ежели она достаточно смелая и свободная, начав с любой темы, благодаря уму, причастит её мудрости мира, которой философ не служит и у которой не нудит её внимания, но с которой он э-э… в «свободных и смелых отношениях», постоянно порождая её откровения для дивящегося на эту парочку мира. Нет этих откровений — нет и философии.
Почитайте Генриха Гейне. О чём бы он ни писал, какую бы самую легковесную ерунду ни выбрал себе в качестве предмета, всё написанное им всегда свежо, всегда неожиданно, а порой приводит вас в недоумённую задумчивость. — Это что же он сказал? И как это у него получилось? Вот так и с философией. Так и с философом. Философ — художник мысли, поэт мудрости...
2021.11.03.