–Я уйду из дома! Слышите меня? Уйду навсегда и никогда больше не вернусь! Никогда…
Реваз Апполинариевич Кавтарадзе, патетически заломил холеные ручки, не знавшие тяжелого физического, и страдальчески закатив глазки на весьма упитанном лоснящемся лице, глубоко вздохнул:
–Пророческими все-таки были слова моей достопочтенной мамы. Она как-то сказала мне в детстве: Ревазик милый сыночек, ты станешь великим человеком, достойным всяческого уважения и коленопреклонения. Но твоя избранница, никогда не оценит тебя по достоинству, ибо она так и не поймет, и до глубины своей души не осознает, с каким замечательным человеком связала свою жизнь.
Кавтарадзе, смахнул мизинчиком кристально-чистую слезу скатившуюся на его пухлую, бело-розовую щеку, и отрешенно опустился в кресло.
Галина Тенгизовна ошарашено глядя на благоверного в крайнем недоумении часто моргала густо накрашенными ресницами, силясь что-то вымолвить ярко напомаженными губами, при этом от всей своей широкой и доброй души не понимая что, в конце концов произошло, и при чем тут якобы пророческие слова давно почившей свекрови, с которой они если честно сказать всю осмысленную жизнь не могли ужиться на крохотной кухоньке считавшейся в семье Кавтарадзе чем-то сродни центру Вселенной.
Реваз Апполинариевич расстроено-поэтически глядел куда-то в окно, рядом в недоумении стояла его дородная супруга в ярком домашнем халате за полы которого держались и плакали малолетние сын и дочка, искренне жалевшие расстроенного папу, собравшегося уйти странствовать по свету. Им представилось как папа, исхудавший и измученный от тягот и испытаний судьбы, в рубище дервиша, нахлобучив на глаза весь в заплатах грязный и засаленный колпак, опираясь на кривой деревянный посох, хромая и рыдая, гонимый злым роком бредет по бескрайним пескам пустыни, пытаясь познать истину бытия, и истину эту найти не может.
Дети заплакали еще пуще, и оттого не в силах себя более сдерживать залилась горькими слезами и сама Галина Тенгизовна, едва удерживая в вытянутых руках тяжелый поднос с обедом для главы семейства. Сей обширный старинный поднос, доставшийся ей в качестве приданного, был щедро уставлен всевозможными закусками и горячим. Взор манила вместительная тарелка с наваристым вермишелевым супом в котором аппетитно смотрелись солидный кусок говяжьей грудинки, картофелина и ярко-оранжевая морковь. Рядом – отлично, до румяной золотистой корочки зажаренная курица посыпанная сверху мелко нарубленными чесноком, киндзой, укропчиком а также щедро сдобренная ароматнейшими приправами. Тут же красовался запеченный, солидный кусок бараньей ноги с лавровым листом и зеленью, окруженный слоеными пирожками с яйцом и брынзой. Ну конечно не обошлось без всевозможных солений, острых, пряно пахнувших соусов и подлив и конечно же замечательнейшего грузинского вина в глиняном кувшинчике.
Кавтарадзе наконец-то оторвался от неспешного созерцания природы за окном, и посмотрел на щедрый поднос, источавший чудеснейшие ароматы, и сглотнул слюну. Нигде и никогда не работавший бездельник с огромным опытом на ниве сладчайшего и приятнейшего ничегонеделания, Реваз Кавтарадзе, отличался замечательными актерскими способностями, и при этом любил обильно, и вкусно поесть, особо не заворачиваясь на счет того «за чей счет собственно банкет?». Отлично играя роль ущемленного в правах и вечно страдающего главы семейства отягощенного тяжелыми думами о жене и детях, великовозрастный дармоед которому уже перевалило за пятьдесят, отлично и удобно устроился на шее Галины Тенгизовны, которая успевала и коммерцией заниматься, и дом держать в чистоте да уюте. Возомнивший, что кроме способности мастерски притворяться хорошим семьянином, заботливым мужем и отцом, он обладает неким особым и исключительным талантом драматурга, Кавтарадзе каждый раз во всеуслышание объявлял что вот вот возьмется за написание потрясающей пьесы, которую впоследствии будут расхватывать и ставить у себя на подмостках знаменитые драматические столичные и зарубежные театры, и вот тогда…Но увы как говориться, и ах. Далее пустых обещаний, дело не шло, и пачка уже пожелтевших от времени бумажных листов на которых не было написано ни единого слова из предполагаемого произведения, так и осталась на стадии так и не начатого начала.
…Реваз Апполинариевич еще раз вдохнул соблазнительные запахи еды, и улыбнувшись махнул рукой:
–Ну ладно, так и быть, – не уйду из дома, несмотря на то что ты моя любимая женушка не слишком уж меня жалуешь. А зря! Дети, прекратите плакать! Хватит, я еще не умер! Все, папа никуда не уходит, я остаюсь с вами милые мои, идите ко мне я вас обниму.
Кавтарадзе распахнул объятия и бросил жадный взгляд на щедрый поднос.
Георгий АСИН