Фото взято на Яндекс-картинках
- Никак не могу понять, - в ее лазурных глазах дрожали и переливались подступающие слезы, веки и кончик носа нежно покраснели, - как ты мог…ведь это предательство, понимаешь? – она опустила взгляд на тонко нашинкованную капусту, ожидающую своей очереди украсить борщ, и по щекам хлынул настоящий райнский (именно так! – именно так говорил мой приятель-немец) водопад.
Егор понимал. То есть он с сочувствием и раскаянием претерпевал в миллионный раз этот неослабевающий натиск возлюбленной, но не знал, чем на него ответить. Вот ведь как ей объяснишь, что эта была просто… минутная слабость. Это, как ты, милая, любишь имбирь в сахаре и аж трясешься, когда его видишь, и пока все не съешь, не успокоишься. Ну вот, и я тоже просто не смог устоять, точнее увисеть, перед чем-то очень вкусным. Я же не знал, что ты узнаешь. Я же не думал, блин, что эта идиотка выложит в инстаграме мою спящую физиомордию и тегнет меня. Не это же ему было говорить Еве, но в глубине себя он точно знал, что никакое это было не предательство, а просто все так неудачно сложилось. Не повезло. Он вздохнул.
По опыту прошлых бурь он помнил, что надо запастись терпением часа на полтора, не спорить, не скупиться в уверениях любви, и в конце концов, Ева выдохнется, затихнет, уйдет в спальню и, надев наушники, углубится в очередной нетфликсовский сериал. А Егор нальет себе все еще горячий овощной борщ, добавит сметану и, не чувствуя вкуса, съест. А потом ляжет в проходной комнате на диване, где спит уже два месяца, и будет смотреть видосы, пока сон не разлучит их.
«Завтра суббота», - подумал Егор с тоской. Прошлые выходные были просто эпически дерьмовыми. Он даже придумал слоган, под которым они с Евой разбегутся: Our relationshit is over. На русский его окказионализм relationshit переводился с потерями, самым точным и все же не добивающим по красоте до оригинала было слово «говношения».
Когда начались будни все вроде как-то рассосалось, но безделье и праздность – лучшая основа для ссор. Ева гомерически всхлипнула и помешала краснокипящее варево в шлемоблещущей кастрюле (Гектор, ты?).
- Мне сложно перестроиться… я не знаю, как вернуться… в доверие, - теперь она стояла к Егору спиной, и он видел, как нервно вздрагивает ее плечо в рифму с некоторыми словами, - это как законы физики. Если положить куриное яйцо в кипящую воду на 10 минут, то оно сварится вкрутую, и потом можешь его сколько захочешь охлаждать, - Ева трагически развела рукой с половником, - оно уже не сделается сырым, и уж тем более, из него не выведется цыпленок.
- Интересный закон физики, - миролюбиво и практически неслышно произнес Егор, но Ева чутко отозвалась:
- Да, - сказала она так твердо и веско, что даже перестала плакать, - и наше яйцо – сварилось!
Потом торжественно помолчала с минуту и вконец разрыдалась.
Егору было ее ужасно жалко, он интеллектуально заметался, пытаясь хоть что-нибудь противопоставить неопровержимости яйца. Но ничего столь же крутого в голову не приходило. Лучше всего бы у него получилось обнять ее, как он раньше всегда утешал Еву, с самого восьмого класса. Но с некоторых пор она начала выворачиваться из его все более нелепых и неумелых объятий, поэтому лучше и не пытаться. «Лучше и не пытаться» - повторил он мысленно и подошел к ней, провел по плечам – еле-еле касаясь фалангами пальцев. Ева моментально обернулась, чиркнула по нему огненным взглядом, сказала нежно и грозно:
- Нельзя, нельзя! Я же просила, ну? Как ты не понимаешь! Это больно, – она снова помешала варево, которое весело кипело и булькало, перевела его на маленький огонь и накрыла крышкой набекрень, - я раздваиваюсь. Одна моя часть все еще любит тебя, а другая – ненавидит. Одна…- Ева снова всхлипнула.
- Я придумал, - внезапно вскрикнул Егор, еще даже не успев до конца сообразить, какая синица залетела ему в голову. – Давай введем мораторий.
- Мораторий? - удивилась Ева.
- Да, - давай введем мораторий на одни сутки. Ровно до, – он посмотрел на телефонные часы – 18:56 завтрашнего дня мы не будем вспоминать, думать и говорить о моей измене.
- А что мы будем? – раздумчиво спросила Ева.
- Мы будем смотреть кино, а еще – мы закажем пиццу – твою любимую с горгондзолой и грушей, и облепиховый морс, и будем лежать обнявшись, а потом заснем.
- Ну вот про обнявшись, я не уверена, - глаза у Евы высохли и поумнели. – В целом… в целом, мне нравится такой план.
- Ура, - сказал Егор и, теряя на ходу тапки, побежал в проходную комнату включать телевизор и искать подходящий фильм.
Субботним утром Ева сладко спала в объятьях Егора, на ее щеке отплясывал молодым Константином Райкиным солнечный зайчик. И тут она вдруг открыла свои мальдивные глаза, посмотрела на меня в упор и отчетливым шепотом произнесла: «Тебе было бы лучше назвать рассказ не «Измена», а «Мораторий». Победно улыбнулась, глубоко вздохнула, слегка съехала по подушке влево вниз, уткнулась Егору носом в локтевой сгиб и закрыла глаза. Солнечный зайчик как ни в чем не бывало продолжил свои прыжки и ужимки на ткани наволочки из Икеи, а я, честно сказать, так офигела, что поджала губы, захлопнула ноут и просидела так примерно с минуту (ну вот, как ты сейчас, когда читаешь этот рассказ – я не вижу отсюда в бумажной версии или электронной – а я тебе говорю: «эй, сядь ровно, вредно так изгибать позвоночник» и смотрю тебе прямо в глаза. Хотя нет, дурацкий пример).
Ровно в 18:56 они решил продлить мораторий еще на три дня, а потом на неделю, а потом на месяц, а потом они продлевали его каждое третье число каждого месяца много лет. У них родилось двое детей: погодки Виталий – в честь ее дедушки и Зоя – в честь жизни и в поддержку Виталия. Виталий окончил психологический, а Зоя, не доучившись на архитектурном, уехала в Питер и открыла свою крафтовую кондитерскую.
Однажды вечером 5 ноября Ева рассовывала по полочкам и шкафчикам посуду из посудомойки, а Егор, как кот, караулил в духовке запекаемый с оливковым маслом и специями батат. Параллельно одним ухом он слушал новости (ну да, им с Евой было уже за пятьдесят, и он слушал новости. Все слушают новости, когда стареют, не старости же им слушать). Молодой диктор рассказывал об известном певце, которому исполнилось в этом году девяносто четыре года, и вот вчера его разбил инсульт.
- Когда меня разобьет инсульт, - Егор печально улыбнулся, - я непременно запощу в фейсбуке селфи с кривой улыбкой и приветливым подъятием действующей руки, и подпишу фото "инсульт- привет!".
Ева радостно захохотала.
- Это ужасно, - сказала она, отсмеявшись.
- Ой, - Егор хлопнул себя по лбу, - как это вылетело у меня из головы?
- Что именно? – Ева поставила последнюю крышку от сковороды боком на верхнюю полочку.
- Я забыл продлить наш мораторий!
- А, ну да, - она закрыла посудомойку, подошла к Егору и обняла его. – Да ну, в нем давно нет необходимости, потому что я и так знаю, что ты меня любишь, а та история была… ну примерно, как я ем имбирные цукаты. Ты же знаешь. Аж трясусь, когда вижу. Пока все не схомячу, не успокоюсь. К тому же, - Ева нежно поцеловала его в уголок губ, - я должна тебе кое в чем признаться.
- Ну-ка, - Егор слегка напрягся.
- Помнишь, на третий день после того, о чем мы столько лет не говорили, я потащила тебя к психологу?
- Да, помню, конечно, - ты нашла какого-то дебила в инстаграме.
- Ну, положим, не такого уж и дебила. Знаешь сколько у него было тогда подписчиков?
- Тоже мне критерий ума!
- Ну неважно. В общем, нам с тобой он тогда обоим не зашел, потому что стремился изо всех сил нас развести.
- Да, помню. Говорю же – дебил.
- Но знаешь, одного его совета я несколько месяцев спустя все же послушалась.
- Так, и что это за совет?
- Ты только не нервничай. Тебе нельзя волноваться, - произнесла Ева мелодично. – Ничего особенного. Он просто посоветовал мне поступить симметрично.
- В каком смысле? – Егор нахмурился.
- Изменить тебе.
- И?
- И…
- …?
- Ну я изменила.
- ?!!! – Егор просто открыл рот и не мог ничего сказать, но глаза – глаза были красноречивее всяких слов. Они просто выкатились из орбит, и Егор стал похож на фотографию человека с дефектом щитовидной железы из медицинского справочника.
- Мораторий, - весело закричала Ева и поцеловала его в нос.