«Добро» на вылет дали, пассажиры начали заходить в салон. Ко мне подошёл командир:
- Ну, что, Толя, хочешь аппаратом порулить?
- Конечно, хочу, - не раздумывая выпалил я.
- Я так и подумал. Наберём высоту, дам подержаться за управление. Занимай правое место.
Правак был, видимо, уже в курсе и сидел за столиком, тасуя в руках колоду игральных карт.
Я уселся на правое пилотское место, водрузил на голову наушники и стал осматриваться. Знакомых пилотажных приборов было много и я быстро определился с основными: авиагоризонт, скорость, высота, радиокомпас и навигационный прибор. Примерился руками к штурвалу и убрал руки. Без команды ничего нельзя трогать. Это мне понятно. Сидел и наблюдал за работой командира воздушного судна.
Конечно, вид с правого места хороший, не то, что в иллюминатор пялиться. Взлетели, развернулись и начали набор высоты. Я терпеливо ждал своего часа.
Однако, подержаться за управление мне была не судьба.
В воздухе стояла дымка или дым, не знаю, видимость была в пределах десяти километров. Я сидел на пилотском месте и следил за приборами. Мне было интересно посмотреть на режимы полёта в наборе высоты, а, заодно, приспособиться к новому распределению внимания. Приборы на Ан-26 были расположены в другом порядке, чем на истребителе МиГ-23.
Набор высоты происходил вяло. Я-то привык к другой скороподъёмности, но мне ещё было и невтерпёж дождаться, когда возьмусь двумя руками за штурвал. Подошло время перейти на другой канал радиосвязи и тут выяснилось, что нас на этом канале земля не слышит. А мы прекрасно слышали. Командир доложил Руководителю полётов о ситуации и тот потребовал вернуться на аэродром и устранить неисправность радиостанции на земле. Командир развернулся на привод — предстояла посадка с ходу.
- Штурман, дальность до точки? - услышал я в наушниках голос командира.
«Двадцать, - щёлкнуло у меня в голове».
- Двенадцать километров, - ответил штурманёнок.
«Какие - двенадцать? Да там все двадцать четыре будет, - удивился я про себя».
Высота была выше расчётной и командир начал быстро снижаться, чтобы вписаться в глиссаду. Гряда с левой стороны начала подниматься, закрывая горизонт.
«А с чего ты взял, - спросил я себя, - что твои данные верны? Ведь счисление пути ты не вёл, секундомер не включал… Тут штурман сидит и специально занимается этим делом. Сиди и молчи в тряпочку».
- Толя, ищи полосу, - приказал командир.
Я стал сканировать взглядом горизонт.
- Восемь километров, - подал голос штурманёнок.
На такой дальности полоса уже должна быть видна, а мы всё еще не вышли на расчётную глиссаду, были выше. Командир снова увеличил вертикальную скорость снижения. Склон сопки угрожающе приближался с левого борта и уже неприятно раздражал своим мельтешением боковое зрение.
- Вон, справа по курсу пять градусов полоса, - это я командиру говорю.
- Нет, вон слева полоса, - говорит мне командир.
- Шесть километров, - подсказывает штурманёнок.
Мне уже не нравится высота, на которой мы скользим вдоль склона. То, что мы считали за полосу оказалось: моя — лесополосой, его — пропашкой на поле.
И вдруг я вижу впереди белый купол антенны. Он опять торчит за склоном только наполовину. Всё, хватит скромничать!
- Командир, до полосы не меньше десяти километров, - заявляю майору.
- Обоснуй.
- Вон, слева впереди белый купол видишь? До него с аэродрома было километров пять, и сейчас до него не меньше от нас.
Майор тянет штурвал на себя и переводит самолёт в горизонтальный полёт. Высотомер показывает 200 метров, но мы летим очень низко относительно склона.
- Четыре километра, - продолжает информировать штурманёнок.
Правильно, мы по его дальности как раз на расчётной высоте.
- Заткнись, - обрывает его командир, - твоя помощь уже не нужна.
Вот выныривает белоснежная сфера купола антенны, которая проплывает по левому борту, а потом сразу открывается лощина с аэродромом и городом. Аэродром чётко просматривается на поверхности и его невозможно спутать ни с лесополосой, ни с пропашкой. Командир слегка корректирует курс, звенит привод и командир опускает нос в начало полосы.
На выравнивании я смотрю на землю вправо в нужное место для правильного определения высоты и понимаю, что и в этом направлении можно чётко видеть высоту. Нас учили смотреть влево, я всегда так делал и никогда не экспериментировал с правой стороной. Хотя и слышал от инструкторов, что им всё-равно куда смотреть на приземлении. Со временем, когда я стал чаще летать за инструктора, стал тренироваться направлять взгляд вправо. Поломал этот стереотип положения головы на посадке и даже, помнится, это мне пригодилось на боевом самолёте. То ли посадка парой была в левом пеленге, то ли пришлось в Марах моститься на левую сторону с малым остатком топлива плотно за впереди летящим самолётом. Надо было следить за дистанцией и производить посадку. Получилось. Но это было несколькими годами позже описываемых событий.
На земле штурманёнка ждал разнос, мне показалось неприличным присутствовать на семейных разборках и я пытался удалиться от командира. Но он меня удержал:
- Это не тот случай. Ты же сидел в правом кресле. Был членом экипажа. Будь добр поприсутствовать при разборе полёта.
Крыть аргументы командира было нечем и я остался. Командир был темнее тучи, когда штурманёнок с виноватым видом приблизился к нам.
- Ты что же, г-нюк, позоришь меня перед истребителем, - тихо начал командир. Штурманёнок опустил голову и молчал.
- Ты почему не ведёшь счисление пути? Чему тебя, дурака, в училище учили? - набирал обороты командир. - Истребитель лучше тебя знает место самолёта, хотя просто сидел на месте правака!
Много чего нелицеприятного сказал штурманёнку командир. На летёху было жалко смотреть, но жалости к нему я не испытывал. Я понимал, что этот специалист уложил бы нас на этой гряде в землю, если бы мы заходили в облаках по приборам. Нам повезло, что земля хорошо просматривалась.
Теперь мне стало понятно за какие грехи штурманёнку не наливали. Да ему вообще рано наливать! Его учить и учить надо. В чём же тогда стажировка заключается? В том, чтобы экипажу ходить по острию лезвия с таким штурманом-стажёром, пока летёха будет учиться на своих ошибках?
Для меня осталось загадкой то, как я определил дальность до полосы. Как это мне удалось? Неужели десять лет лётного опыта не прошли для интуиции даром?
Я не рассказал о своих мыслях про дальность командиру. Интуицию не пришьёшь в аргументы. Чем бы я обосновал свои двадцать километров? Только внёс бы разнобой в работу экипажа. Посеял сомнения, а это не лучшие друзья командира в сложной ситуации. Но полной уверенности в том, что моё молчание было правильным в полёте, у меня тоже не было. Ведь на кону стояли жизни нескольких человек! И моя — тоже. Скромность тебя убьёт, Толя.
Странное дело, но я не помню участия в нашем заходе Руководителя зоны посадки. Мы были ниже глиссады, много ниже. Может мы нырнули под глиссаду в слепой зоне? Рельеф там сложный на заходе в Улан-Удэ. И привода не на стандартных местах стоят. Это я по мандричке своей определил, которая сохранилась с этого перегона. А может это было из-за отказа?
Хорошо, что нам не пришлось садиться на этом аэродроме, он в стороне от маршрута перегона был. Но в качестве запасного его предусматривали и данные имели в Штурманском плане.
Командир мне больше не предложил порулить транспортником, а я и не напрашивался. Пусть сами работают, надёжнее будет для нас. Надо благополучно вернуться после успешного выполнения перегона.
Неисправность устранили, переночевали в Улан-Удэ и на следующий день приземлились в Орловке. Экипаж тоже торопился домой и собирался сразу в обратный путь. Мы тепло попрощались с экипажем. Хоть я с ними в карты не играл, да и не выпивал, но сроднился с ними, особенно, с майором. На орловской бетонке я снова стал старшим нашей группы. Надо доложиться командиру полка о выполнении задания и благополучном возвращении офицеров в полк без происшествий. Да, без происшествий! Сдать документы, отчитаться, а завтра начать службу в качестве командира звена.
И это уже был совсем не тот командир звена, который улетал из Орловки месяц назад. Я чувствовал, что стал немного взрослее и богаче лётным и жизненным опытом. Я понял, что у меня есть надёжные навыки пилотирования, которые мало зависят от перерывов. Пора оторваться от этих курсантских страхов перед перерывами в полётах. Ведь справился с посадками на всех незнакомых аэродромах, хотя натренированность у меня была не очень хорошая. Запомнилась всякая окололётная ерунда из перегона, а вот сложностей на посадке не помню ни одной. Ну, разве, - скорость допустил ниже безопасной один раз. Ведомый подсказал, молодец, гад. Теперь у него и это преимущество — участие в перегоне — передо мной исчезло. Звёздочка ещё капитанская осталась. Никуда она не денется от меня.
Всё! Домой! Я заскучал за семьёй.