С появлением в квартире нового певучего жильца Марусину раскладушку теперь раскладывали не вдоль бабушкиной кровати с блестящими никелированными шишечками, а рядом с пианино. Маруся специально подвигала раскладушку как можно ближе к инструменту, несмотря на бабушкино ворчание. Бабушка переживала за сохранность полировки. А Маруся поворачивалась лицом к пианино и засыпала, положив ладошку на полированный бочок.
Ей снились сны, наполненные разноцветной музыкой. Фа-мажор, сочно-красный, словно пронизанные солнцем ягоды красной смородины в деревне у бабушки. Розово-белый, как цветы жасмина в дальнем углу сада, ля-минор. Золотисто-желтый до-диез-минор, как лютики на лугу, где паслась бабушкина коза. В ее снах музыка звучала везде. Деревья и камни, цветы и бабочки, люди и звери, птицы и облака, даже асфальт под ногами были пронизаны разноцветными мелодиями. Сны получались радостными и невыразимо прекрасными.
Мама умерла ясным зимним днем под новый год. У нее оказалось больное сердце. Маруся с бабушкой вернулись с кладбища совершенно продрогшие. Мамины подруги, соседи торопливо рассаживались за столом в большой комнате. Стуча ложками, цепляли холодную, плохо проваренную кутью с редкими изюминками, быстро выпивали рюмку за рюмкой мутного вонючего самогона и, уже не торопясь, ели борщ. Улыбались, разговаривали о каких-то пустяках. Стол-раскладушка, взятый взаймы у соседей, занял почти все свободное пространство.
Захмелевшие гости, откинувшись на пианино, елозили локтями по тщательно оберегаемой бабушкой полировке. Маруся сидела перед нетронутой тарелкой борща, тиская ложку, смотрела на раскрасневшиеся возбужденные лица гостей и чувствовала, как неудержимая тошнота подкатывает к горлу. Она еле успела выскочить из-за стола и почти добежать до туалета. Ее вывернуло на коврик, лежавший в коридоре у входной двери. Бабушка отвела Марусю в мамину спальню, уложила на мамину кровать. Маруся, уткнувшись носом в подушку, вдыхала мамин запах. Слезы расплывались на подушке неопрятным мокрым пятном. Навязчивая, как жужжание мухи, мелодия то громче, то глуше звучала в страдающем сердце Маруси. Душная мелодия , тоскливого лилового цвета, как платье, в котором похоронили маму. Новое платье с воланчиками и рюшечками, купленное на рынке к новому году. Мама очень радовалась обнове.
- Значит, так, Маня, - заявила утром следующего дня бабушка, - мать твоя деньги за пианину мне не вернула. А у меня, сама понимаешь, лишней копейки нет. Так что, обижайся — не обижайся, а учеба твоя музыкальная с этой минутки закончилась. Не могу я деньги на ветер выбрасывать. Мне вон тебя еще кормить надо, да какую-никакую профессию тебе давать. А пианину продать придется. Баловство это.
Ошеломленная Маруся смотрела на сжатые в тонкую ниточку губы бабушки, на ее худые руки в сеточке надутых жилок, как у муляжа в кабинете биологии, и молчала.
- Ну, чего молчишь?
- Бабулечка, миленькая, родненькая! Не продавай пианино, прошу тебя! Я работать пойду, я тебе помогать буду! Все буду делать! Все-все! И есть буду мало, я ведь мало ем! Пожалуйста!
Маруся кинулась в ноги, обняла бабушкины коленки. От бабушкиного фартука остро пахло валерьянкой. И еще - вчерашним поминальным борщом. Безобидные лиловые букетики на сером фоне фартука показались Марусе омерзительными. Перед глазами снова встало застывшее мамино лицо, лиловое платье, нелепое в своей бесстыдной нарядности, черные комья мерзлой земли на снегу, вкус ледяной маминой щеки на губах, унылое карканье разлетавшихся над кладбищем ворон. Годы пролетели, но в памяти Маруси прочно связалось: у беды - запах валерьянки и тревожный лиловый цвет.
Бабушка погладила Марусю по голове, помолчала, покачала головой.
- Ну, ладно, там видно будет.
Ах, дорогой читатель, приходилось ли тебе когда-нибудь кого-нибудь спасать? И не кого-нибудь, а того, кто дорог тебе как последний вздох, как глоток воды, как сама жизнь? Тогда ты поймешь, что чувствовала Маруся в тот день.
Теперь после школы Маруся помогала бабушке мыть полы в конторе по соседству, а вечерами строчила фартуки на старой зингеровской машинке. Разноцветные сны снились все реже и реже. Маруся очень уставала. Но каждый день она садилась за инструмент.
- Я не сдамся, мамочка! - шептала она. - Я ни за что не сдамся.
На пятнадцатый день рождения Маруся пригласила Димку и одноклассницу Раечку. Пригласила заранее, за неделю. Бабушка, склонившись над швейной машинкой, раздраженно крутила ручку и выговаривала Марусе, что коли денег нет, нечего гулянки устраивать, лучше полезным делом занялась бы, чем чужих оглоедов кормить.
- Не дам денег! Не дам!
Маруся не удержалась:
- Но я же тоже зарабатываю, бабушка!
Бабушка перестала строчить:
- Ты посмотри, как заговорила! Да уж, верно говорят, от осинки не родятся апельсинки. Как была твоя мать вертихвосткой, так и померла. Говорила я Гришеньке не бери порченую, да еще с чужим дитем! Девок что ли мало! Так не послушался. А я теперь мучайся! Неблагодарная!
- Ты врешь! Ты все врешь! - голос Маруси с крика перешел на шепот. - Ты никогда не любила маму! Если бы папа был жив...
- И что? - бабушка устало смахнула несуществующую пылинку со стола. - Какой он тебе папа? Нагуляла тебя мать твоя, а Гришенька, царство ему небесное, сыночек мой неразумный, прикрыл ее грех.
- Ты врешь! - повторила Маруся упавшим голосом. - Почему же ты жила с нами, раз мы чужие? Почему не ушла?
- Здрасте! - Бабушка насмешливо смотрела на Марусю. - И чего бы это я из своей квартиры пошла? А вот вам с матерью и впрямь идти было некуда. Голь перекатная. Терпела вас из жалости. И вот дождалась благодарности.
Бабушка, отвернувшись, бурно зарыдала. Маруся молча смотрела, как вздрагивают ее плечи под шерстяным платком, но жалости не испытывала. Новость оглушила ее. Теперь она понимала причину бесконечных бабушкиных попреков и терпеливой маминой покорности. И она, Маруся, живет у чужой злой тетки из милости. Маруся ушла в мамину спальню и проплакала до утра. В соседней комнате всхлипывала и вздыхала бабушка, ворочаясь на кровати с блестящими шишечками.
Утром Маруся молчала. Молчала и бабушка. Так они и ходили молча. Может, поэтому неделя тянулась бесконечно долго. В день рождения Маруся вернулась из школы пораньше, отпросилась с последнего урока. Надо было подготовиться к приходу гостей. Маруся решила испечь пирог по маминому рецепту. Она влетела в комнату и замерла. Она даже не сразу поняла, что изменилось. Бабушка передвинула стол к стене. К стене, где уже не стояло ее пианино. Не стояло! Пианино не было. Бабушка тихо вошла в комнату и стала на пороге.
- Не ищи, и глазищами не сверкай. Продала я твою пианину.
Бабушка приготовилась к отпору, ожидала взрыва негодования, слез. Но Маруся молча развернулась и вышла из квартиры. На улице шел разноцветный снег, радужный, как в ее счастливых снах. Она постояла у подъезда, слизывая растаявшие снежинки с горячих губ. Снежинки оказались горько-солеными, и только тогда Маруся поняла, что плачет. Верный Димка уже дожидался под грибком приглашения на пирог.
- Димка, я не хочу жить, - Маруся положила голову ему на плечо и замолчала. Димка испугался. В Марусиных сияющих ярко-зеленых глазах отчетливо проступил холодок. Такой Маруси Димка не знал.
- Марусь, да не расстраивайся ты. Я куплю тебе пианино, - неожиданно для самого себя сказал Димка, - ты только подожди. Ладно? Я закончу школу и куплю тебе самое лучшее пианино. Ты мне веришь?
Димка требовательно посмотрел в холодные Марусины глаза.
- Веришь?
Маруся молча кивнула.
До ночи они сидели под грибком, обнявшись. Маруся плакала, а Димка цeлoвaл ее прохладные щеки, глаза. Он чувствовал себя очень взрослым, пожившим на свете мужчиной. И это было очень приятное чувство. Он был почти рад, что бабка продала пианино, и теперь у Маруси только один друг. Он. Димка. Прощаясь, он осторожно взял ладонями ее лицо. В неярком свете уличного фонаря ее осунувшееся личико, заплаканные глаза казались такими беззащитными,что сердце Димки зашлось от нежности. Он осторожно прикоснулся к ее горячим влажным от слез губам, почувствовал их соленый вкус. Долгие годы Димка помнил вкус ее горячих нежных губ так явно, так остро, как будто это было вчера.
А утром Маруся исчезла. Ушла в школу и не вернулась. Она исчезла, не оставив ни адреса, ни письма. Бабушка заявила в милицию. Марусю объявили в розыск. Но не нашли. А может, нашли, да не стали возвращать в дом, ставший для девочки чужим. Бабушка все строчила свои фартуки, на Димкины вопросы не отвечала. Отмалчивалась. Только постарела и как-то вся усохла. Однажды Димка не выдержал, вспылил:
- Это ты, ты виновата во всем, жадная cвoлoчь! Из-за тебя Маруся пропала!
Старуха окинула Димку мутным взглядом:
- Да что ты понимаешь, coпляк! Я может, без нее, без моей ладушки, и не живу вовсе.
Она согнулась и, шаркая бесформенными войлочными ботами, побрела к подъезду.
Что ж, дорогой читатель, не получается сказка со счастливым концом. Я честно старалась привести историю к радостному финалу: белая фата, изумрудные сияющие глаза невесты, крики: «Горько!» Да, и еще фейерверк. Обязательно фейерверк. И добрая старушка с иконой, и красавец-жених на белом «мерседесе». Ну, или на белых «жигулях», что в сущности тоже не плохо. И разноцветные сны наяву. И сочное краснобокое яблоко на двоих. И теплый дождь в цветущем саду. И звуки рояля из окна по вечерам. Нет, свадьба, конечно, состоялась. Какая ж история о любви без свадьбы? Но только совсем другая свадьба.
(C)
Окончание следует... Начало здесь