С тех самых пор, как человек научился думать, он неотступно мучается вопросом о....

С тех самых пор, как человек научился думать, он неотступно мучается вопросом о соотношении собственной, вроде бы, свободной воли с тем неосязаемым, необъяснимым, но чрезвычайно могучим и неотвратимым фактором, который именуется судьбой. Последняя может принимать самые разные обличья и носит множество имен — рок, фатум, предначертание, карма, воля божия и т.д. и т.д. Древние эллины нередко превозносили это не персонифицированное божество превыше всех своих олимпийцев. Оно же, облеченное в форму главного вселенского причинноследственного закона, повергало в трепет весь индуистский пантеон и побуждало к титаническим усилиям и фантастической стойкости последователей царевича Сиддхартхи. Тысячелетием позже, в период становления христианства, под именем Воли Божией оно явилось причиной раскола в стане самих отцов Церкви. Так, епископ Пелагий никак не мог совместить в одном вероучении две принципиальные, но, по его убеждению, взаимоисключающие идеи: о предначертании (все в мире — по Воле Божией) и о грехе и воздаянии за таковой. По его представлениям, возлагая на Всевышнего абсолютно все в этой жизни, мы тем самым списываем на Него и собственные грехи. В этом случае и самый страшный злодей — на самом-то деле вовсе и не злодей; допустим, Иуда Искариот — не предатель, я, быть может, великий герой, ибо, предав, якобы, Христа, он лишь исполнил предначертание Господне, послужил орудием Его Воли. А вот святой Августин рассудил по-иному, запретив кому-либо вообще рассуждать на эту тему. Именно потому, кстати, и стал он святым; вообще-то, многие христианские святые (в отличие, скажем, от тех же буддийских просветленных монахов) предпочитали думать поменьше. В значительной степени мы готовы с ними согласиться, так как далеко не все в этом мире подвластно нашему уму.