А вы не пытались проанализировать последствия своего пьяного загула?
Я попытался и пришел в ужас.
- Эпрст! Этого не может быть!
Да было же на самом деле. Вон как ехиденько жмурится Лариска, наша секретарша. А ведь ее я тоже пытался соблазнить пока меня не увели.
Каких только неприкаянных непризнанных гениев пера и горячительного не видела наша редакция, история о том умалчивает.
Да и выпивка и журналистская работа считалась чуть не синонимами как летчики и космонавты между собой. Высоко летают. Им можно ибо жизнь знают во всех ипостасях, лучше других. От того и пьют.
Видать, черни там хватает раз так эти мастера пера накликиваются.
Но накануне выхода номера все при делах. Срочно дописываются залежавшиеся материалы, телефоны не умолкают, затыкаются дыры на верстке. Ответсекретарь что-то там сокращает, то требует что-то дописать.
Корреспонденты роются вокруг словно трудолюбивые пчелки.
Кто бы знал, что станется с ними через пару часов, когда будет сдана последняя верстка, когда дочитан материал и исправлены ошибки корректором и ставится подпись дежурного редактора "В печать!"
О, это сладостный миг свободы! Работа сделана. Причем, добротно. А как же, плохо мы не можем.
Вон уже прошел на балкон покурить сам шеф с чувством командира победного полка, за ним, конечно, потянулись мы все остальные, журналистская братия.
- Это бомба! - восклицаю я, торопливо прикуривая у Самсона из сельхозотдела. - Завтра все об этом заговорят, имея ввиду свой сегодняшняя репортаж из медвытрезвителя.
- И ведь какие подробности, большой знаток! - ехидничает Николай Иванович из секретариата.
- Только с места событий. С жару. Иначе не можем, - парирую я. - Кстати, где Слава?
Слава, наш водитель. Он заключительная точка в день выпуска номера. Он же должен смотаться в магазин за двумя бутылками Столичной.
Такова давняя традиция нашей редакции.
Шеф степенно остужает:
- Да есть там в холодильничке у меня коньячок. С плодоягодного передали.
О, начало есть!
Так жила наша редакция, наша районная газета "Знамя коммунизма".
А потом, действительно, грохнула бомба. Да с такой силой, что огромная страна развалилась.
Нашу районку приватизировал нувориш, превратив ее в рекламный листок.
Мы остались без работы.
Кто не жил в 90-ые, тот жизни не знает. Веерные отключения электричества, водка по талонам, готовка еды на костре возле многоэтажки, мотания жены за китайским товаром...
А мы, мужики, пили.
Я работал кочегаром, потом сторожем.
Денег не платили. Но обещали.
Как тут не пить. Собирал и сдавал металлолом.
Однажды в кучу ушли мои шестнадцатикилограммовые гири, которыми я увлекался по молодости.
Я должен был умереть как мои друзья-собутыльники.
А может меня спасло то, что я вел свои личные дневники, где на следующий день после возлияний плакался, что так жить нельзя. Что с нами происходить?
По-своему молился.
То помутнение прошло.
Хотя думал, жизнь кончилась.
Вянет лист. Проходит лето.
Иней серебрится…
Юнкер Шмидт из пистолета
Хочет застрелиться.
Погоди, безумный, снова
Зелень оживится!
Юнкер Шмидт! честное слово,
Лето возвратится!
Лето возвратилось.
Интересно, когда пьешь, то кажется вокруг все другим: дома, деревья, сам воздух пропитан чем-то иным.
Себя успокаиваем, то время было таким сложным, поэтому мол и прикладывались часто к бутылке.
Проходит время и ты с удивлением осознаешь - оказывается, мир как стоял так и стоит, он ничуть не изменился. Это ты сам избрал путь погибели.
Радоваться солнцу, дождю, неспешной прогулке, хорошему фильму можно при любых обстоятельствах.
К сожалению, чтобы понять это, пришлось пройти долгий путь.
И когда ты уже далеко не молод, задумаешься - что это было со мной? А можно ли было прожить жизнь иначе?
Можно было, Да что сейчас об этом говорить.
Что бы там ни было, это моя жизнь.
И радуешься тому, что осталось.
Теперь ты другой.
То было предисловие, настоящая жизнь наступает в пожилом возрасте. Когда ты понимаешь, осталось немного и дорожишь каждой минутой жизни.
И сейчас вот я с радостью восклицаю:
- Здравствуй, утро! Здравствуй, Новый день!