"Ранним утром 16 октября, - вспоминали очевидцы, - по бульварному кольцу к Ярославскому шоссе двигалась масса людей, нагруженных скарбом. Некоторые волокли тележки, детские коляски, наполненные вещами. Трамваи были переполнены, кое-кто устроился даже на крышах вагонов. Люди торопились уйти из Москвы…"
Самым тревожным было полное отсутствие информации. Власть, занятая собственным спасением, забыла о своем народе.
"Бодрый старик на улице спрашивает:
- Ну почему никто из них не выступил по радио? Пусть бы сказал хоть что-нибудь… Худо ли, хорошо ли - все равно… А то мы совсем в тумане, и каждый думает по-своему".
Во второй половине дня 16 октября начался хаос в городе. Разбивали витрины магазинов, вскрывали двери складов. Начальник московского управления НКВД старший майор госбезопасности Журавлев докладывал своему начальству:
"16 октября 1941 года во дворе завода "Точизмеритель" имени Молотова в ожидании зарплаты находилось большое количество рабочих. Увидев автомашины, груженные личными вещами работников Наркомата авиационной промышленности, толпа окружила их и стала растаскивать вещи. Разъяснения находившегося на заводе оперработника Молотовского райотдела НКВД Ныркова рабочих не удовлетворили. Ныркову и директору завода рабочие угрожали расправой…
Группа лиц из числа рабочих завода № 219 (Балашихинский район) напала на проезжавшие по шоссе Энтузиастов автомашины с эвакуированными из города Москвы и начала захватывать вещи эвакуированных. Группой было свалено в овраг шесть легковых автомашин. Помощник директора завода, нагрузив автомашину большим количеством продуктов питания, пытался уехать с заводской территории. Однако по пути был задержан и избит рабочими завода…
На Ногинском заводе № 12 группа рабочих напала на ответственных работников одного из главков Наркомата боеприпасов, ехавших из города Москвы по эвакуации, избила их и разграбила вещи".
Масла в огонь подбавила информация о том, что заводы заминированы и могут быть взорваны в любую минуту.
"На заводе № 8 около тысячи рабочих пытались проникнуть во двор. Отдельные лица при этом вели резкую контрреволюционную агитацию и требовали разминировать завод. Отправлявшийся с завода эшелон с семьями эвакуированных разграблен.
В Мытищинском районе толпой задержаны автомашины с эвакуированными семьями горкома партии. Остановлены девять машин. Вещи с машин сняты. Выслана одна рота истребительного батальона. По городу расставлены патрули.
На заводе № 58 со стороны отдельных рабочих имели место выкрики "Бей коммунистов". Рабочие были впущены в минированные цеха для получения зарплаты. Узнав, что они находятся в минированных цехах, рабочие подняли скандал. Завод получил от Ростокинского райкома ВКП(б) распоряжение продолжить работу, но большинство рабочих в цехах не остались".
Один из очевидцев записал свои горькие наблюдения:
"16 октября 1941 года войдет позорнейшей датой, датой трусости, растерянности и предательства в историю Москвы… Опозорено шоссе Энтузиастов, по которому в этот день неслись на восток автомобили вчерашних "энтузиастов" (на словах), груженные никелированными кроватями, кожаными чемоданами, коврами, шкатулками, пузатыми бумажниками и жирным мясом хозяев всего этого барахла…"
Писатель Аркадий Алексеевич Первенцев тоже пытался уехать из города вместе с семьей. Машину остановили, его с женой вытащили из кабины. "Красноармейцы пытались оттеснить толпу, но ничего не получилось, - записал он в дневнике. - Толпа кричала, шумела и приготовилась к расправе. Я знаю нашу русскую толпу. Эти люди, подогретые соответствующими лозунгами 1917 года, растащили имения, убили помещиков, бросили фронт, убили офицеров, разгромили винные склады… Армия, защищавшая шоссе, была беспомощна. Милиция умыла руки. Я видел, как грабили машины, и во мне поднялось огромное чувство ненависти к этой стихии".
Шестнадцатого октября утром, вспоминал один из сотрудников московского партийного аппарата Дмитрий Квок, работавший тогда на заводе "Красный факел", поступило распоряжение: станки разобрать, все, что удастся, уничтожить и вечером уйти из города:
"Москва представляла собой в тот день незавидное зрелище - словно неистовая агония охватила всех и вся - и город, в котором еще не было ни одного вражеского солдата, где никто не стрелял, вдруг решил в одночасье сам покончить с собой, принявшись делать это неистово, отчаянно, хаотично. Толпы, кто в чем, со скарбом, беспорядочно двигались на восток. Появились мародеры, грабившие магазины, банки, сберкассы. Из некоторых окон на проезжую часть выбрасывали сочинения классиков марксизма-ленинизма и другую политическую литературу".
Страх, вспоминали очевидцы, овладел москвичами: "Выходя утром на улицу, они с тревогой всматривались, стоит ли на посту на площади наш советский милиционер или уже немецкий солдат".
Далеко не все москвичи боялись прихода немцев. Историк литературы Эмма Герштейн вспоминала, как собрались друзья и соседи по дому и уговаривали друг друга никуда не бежать:
"Языки развязались, соседка считала, что после ужасов 1937-го уже ничего хуже быть не может. Актриса Малого театра, родом с Волги, красавица с прекрасной русской речью, ее поддержала.
- А каково будет унижение, когда в Москве будут хозяйничать немцы? - сомневаюсь я.
- Ну, так что? Будем унижаться вместе со всей Европой, - невозмутимо ответила волжанка".
О зверствах фашистов мало что было известно. Не было еще чувства ненависти к врагу. 29 сентября на собрании партийного актива первый секретарь Московского обкома и горкома Александр Щербаков говорил:
- У нас в Москве арестовано немало людей, которых засылают немцы. Особенно используют уголовников, используют бывших кулаков. Одним дают задания по диверсиям, мы таких переловили немало. Но значительной части дают одну установку - идите и расскажите, что мы вас не били, никого не бьем, не режем. Наоборот, вас напоили водкой, накормили, хлеба дали на дорогу. Вот, товарищи, какова механика, ясная, простая и очень коварная. И этой механики многие не видели, не разгадали. И находятся и среди партийных люди, которые наслушаются и говорят: немцы не трогают русских людей… Ничего подобного, товарищи, мерзости творят невероятные! И нет таких преступлений, которых бы не творили в отношении прежде всего коммунистов, в отношении трудящихся.
Но партийная пропаганда в октябре 1941-го действовала слабо. Профессор Леонид Иванович Тимофеев запечатлел приметы тех дней: "По Ленинградскому шоссе проехали три тяжелые пушки. Теперь смотришь на них, как на "осколки разбитого вдребезги"… В очередях и в городе вообще резко враждебное настроение по отношению к старому режиму: предали, бросили, оставили. Уже жгут портреты вождей… Национальный позор велик. Еще нельзя осознать горечь еще одного и грандиозного поражения не строя, конечно, а страны. Опять бездарная власть…"
Аркадий Первенцев записал в дневнике: "В ночь под 16 октября город Москва был накануне падения. Если бы немцы знали, что происходит в Москве, они бы 16 октября взяли город десантом в пятьсот человек. Сотни тысяч распущенных рабочих, нередко оставленных без копейки денег сбежавшими директорами, сотни тысяч жен рабочих и их детей, оборванных и нищих, были тем взрывным элементом, который мог уничтожить Москву раньше, чем первый танк противника прорвался бы к заставе. Да, Москва находилась на пути восстания! И 16 октября ни один голос не призвал народ к порядку".
Вечером 16-го и весь день 17 октября во многих дворах рвали и жгли труды Ленина, Маркса и Сталина, выбрасывали портреты и бюсты вождя в мусор. Областное управление НКВД докладывало: "17 октября в Бронницком районе в деревнях Никулино и Торопово на некоторых домах колхозников в 14 часов были вывешены белые флаги. На место послан оперативный работник. В деревнях Петровское, Никулино, Свободино и Зеленое наблюдаются попытки отдельных колхозников разобрать колхозный скот, подготовленный к эвакуации".
Вот еще свидетельства тех дней: "Кругом летали, разносимые ветром, клочья рваных документов и марксистских политических брошюр. В женских парикмахерских не хватало места для клиенток, "дамы" выстраивали очередь на тротуарах. Немцы идут - надо прически делать".
"Только один раз за весь этот страшный отрезок времени у меня полились слезы, и я зарыдала от злости. Я встретила полотера, который когда-то натирал у нас полы. Он спешил со всей своей полотерной снастью, когда мы столкнулись с ним нос к носу. Я спросила его, уж не натирать ли полы он спешит?
- А как же… Сейчас самые заработки. Немцев ждут. Готовятся.
- Кто это ждет немцев? Да что это за люди?
- А может, они всю жизнь этого ждали…
- А вы что же?
- А мне что? Деньги платят, и хорошо…
Увидев мое лицо, полотер понесся дальше, и не успела я опомниться, как он исчез за углом. То, что есть в Москве такие люди, вернее нелюди, которые собираются встречать немцев, повергло меня в ужас.
Придя домой, я дала волю слезам. В это страшное время из всех щелей вылезли какие-то мерзкие твари. Те, которые могли спокойно смотреть на голодного ребенка. Те, которые спокойно зарабатывали на смерти и несчастье ближнего. Всколыхнулась всякая дрянь, которая осела где-то глубоко на дне…"