- …Мужчина? Ты, - она сглотнула, проворачивая слово на языке, прежде чем сказать вслух. - Гей?
- Ой, Вера, пожалуйста! - Костя дернулся, встал из-за стола, открыл и снова закрыл казан крышкой. - Уж ты-то не вешай ярлыки!
- То есть как это? А как по-другому это называется? Содомит? Голубой? Человек дождя?
- Не стыдно? - Костя обернулся, скрестив руки на груди. - Вот что ты за человек?
- Мне? Не стыдно? - Вера тоже встала, вилка звонко ударилась об пол. - За то, что назвала тебя по имени? Или лучше будет сказать по призванию!
Она могла бы понять измену, бес в ребро и что там еще происходит с мужчинами старшего возраста. Закрутил роман с сослуживицей, увлекся молоденькой аспиранткой, вновь почувствовал вкус жизни, это так предсказуемо! Вера была к такому готова. Она, по крайней мере, могла себе это объяснить.
Но… гей!?
Ее муж испытывал влечение к мужчинам, Господи! Он изменял ей с… мужчиной! Вера, как не старалась, не могла уместить эту мысль в голове.
- И… как давно? - Костя вздохнул, наклонился за вилкой и сел за стол.
- Всегда, Вера… всегда.
Это был удар ниже пояса. Мысли о возможных заболеваниях вытеснило это его «всегда». Вера отвернулась и зажмурилась.
Всегда. Всегда.
Двадцать пять лет жизни.
ВСЕГДА.
Их свадьба, первая неудачная беременность и долгие пять лет проб и ошибок, долгожданная двойня, мальчики, как же она гордилась! Вера зажала рот ладонью. Сыновья и двух месяцев не проучились в летном училище, что теперь будет с ними?
- Кто еще знает? - она обернулась к Косте, сверля его глазами, готовая разорвать на месте, если получит неправильный ответ.
- Никто, - ответил и посмотрел на нее как на умалишенную.
- Летное училище, Костя, - проговорила холодно, чеканя каждое слово. - Если ты еще помнишь.
- Я знаю лучше твоего, давай без истерик, - он сделал глоток и тут же отставил бокал с вином подальше.
Оба замолчали.
Вера пыталась собрать в голове головоломку под названием «моя жизнь», Костя ждал. Получалось неважно. Слишком много переменных, слишком много деталей с неравным количеством граней. Вера посмотрела на мужа и с неприязнью отметила, что уже никогда не будет воспринимать его так, как прежде.
Вспоминая зависть подруг, хваливших его за прекрасный вкус и умение самостоятельно подбирать галстук к рубашке, уважение родителей к спокойному, сдержанному темпераменту и бескомпромиссной чистоплотности, Вера смеялась в глубине души и рвала на себя волосы.
А как осторожно, ненавязчиво он давал советы касательно ее собственного гардероба!
И она, глупая, гордилась широтой его взглядов, принимая гомосексуальность за любовь. Никогда больше его ухоженные руки с длинными красивыми пальцами не будут будить в ней эротические воспоминания. И его туалетная вода, пряная, с мягкими цветочными нотками, теперь, казалось, кричала о Костиной ориентации. Вера подавило тошноту.
Ее муж - гей и уходит от нее к… мужчине. И Вера не знала, считается ли это предательством в полном смысле этого слова?
Как она могла сравнивать себя с мужчиной? Как можно ревновать… мужчину к другому мужчине? Будь он хоть трижды идеальный домохозяин, пекарь, любовник - Веру передернуло - это другая весовая категория.
Чуждая, непонятная Вере Вселенная.
Нет, она не чувствовала той страшной, выжигающей рассудок ревности, которую могла бы испытать к другой женщине. Но она чувствовала едкую горечь предательства, сожаления о брошенных в пустоту годах. Признание Кости поселило в ее душе призрак сомнения, сместив когда-то непоколебимую систему координат.
Зачем она была нужна ему? Женщина-прикрытие? Женщина - защита от осуждения? Чтобы притворяться, быть как все, ходить с мужиками на рыбалку - а на рыбалку ли он ходил?
Все, чему Вера верила в супружеской жизни, все, к чему относилась с такой теплотой, рухнуло, обнажив изъеденный ложью фундамент. Вера чувствовала себя обманутой, брошенной, использованной.
Как могла она считать свой брак счастливым? Брак, построенный на лжи.
- Почему? - она села к столу и отодвинула тарелку к центру. Между глаз пульсировала тупая боль. Костя пожал плечами, откинулся на спинку стула.
- Захотел, - он вздохнул. - Захотел пожить для себя. Дерево я посадил, сыновей вырастил, дом почти достроил, - он криво улыбнулся.
- Значит так, для себя, - Вера проглотила обиду. Мертвая корка на сердце лопнула, пуская свежую кровь. - А я, значит, не в счет? Штирлиц раскрыт, прикрытие без надобности, да? - к глазам подступили горькие слезы.
- Нет, Вера, нет! Ты - мой самый близкий человек, мой самый лучший друг! Навсегда.
- Заткнись, Господи, просто закрой рот! - она дернула рукой.
По-настоящему замахнулась, захотела ударить его по лицу, наотмашь, чтобы в ушах зазвенело, но промахнулась и опрокинула бокал. Вино разлилось, хрустальная чаша отломилось от ножки.
Костя встал, молча вытер вино, выбросил бокал.
- Мне нравятся и мужчины, и женщины, Вера, понимаешь? Просто… просто я сделал выбор… да и ты, разве бы ты согласилась на мою двойную жизнь?
Вера точно знала, что нет.
Ради мальчишек еще подумала бы, но не ради него.
- И кто в вашей паре сверху? - она посмотрела на Костю прямо, с вызовом. Просто не смогла простить четверть жизни, выброшенной на помойку.
Костя думал над ответом недолго.
- Люблю анальный секс, - и встал из-за стола. - За вещами приеду, когда будешь на работе.
Вера окаменела. Рыбки мельтешили перед глазами, собирая со дна опавший корм, а сердце рвалось на части от каждого удара.
Боль. Боль. Боль.
Говорят, родовая боль быстро забывается, но не для Веры.
В роддом Костя привез ее с раскрытием в семь пальцев. Боль на схватках была адская, хватало часто, каждые полминуты. Вера чувствовала как раскрывается шейка, и выла, как раненое животное.
В род зал поступила уже в потугах. Кое-как забралась на кресло, акушерка подбадривала, молодая такая, в белом чепчике, чистенькая, словно только из университета.
На первой потуге промежность резануло. Почувствовала, как уперлась и проскочила Пашкина головка. От облегчения расплакалась. По бедрам потекла горячая кровь.
- Куда иголку берешь!?
- Так порвалась же, зашивать надо…
- Какой зашивать, у нее второй на подходе! Давай милая, тужься, ну-ка!
Вовчик крупнее был, хоть и младший. Так за братом торопился, что порвал Веру от влагалища до ануса. Не просто порвал, а как тузик грелку. Боль эту, на фоне несказанного облегчения от потуги, она не забудет никогда. И кровь горячую на бедрах, стук ее о кювет из нержавейки под ногами.
Как шили Вера не помнила, врач сказал, сознание потеряла. Не помнила и как детей к груди прикладывали и прикладывали ли. В себя пришла уже в палате. В туалет неделю не ходила по большому, боялась. Похудела сильно, оттого и молоко ушло быстро.
Потом жалела себя, грешила на аспирантку молодую, неопытную. На врача, который поставил зеленую девчонку на двойню, вместо того, чтобы самому принимать, да что толку о прошедшем горевать.
Вера полтора месяца сидеть потом не могла. Сексом разрешили заниматься через два, но о том, чтобы вернуться к любимому Костей «шоколадному» проникновению не могло быть и речи.
Вера отнекивалась так долго, как могла.
Один раз уступила, умел Костик быть убедительным. Проплакала потом всю ночь, кровотечение открылось, увезли в больницу. На этом эксперименты прекратились.
С двойней тяжело, сначала не до секса было, так оба уставали. Потом на работу вышла. И, хоть грудью не кормила, тот случай желание отбил напрочь. Сама не заметила, как спать с мужем стала реже раза в месяц.
Вера задумалась.
Последний раз они занимались любовью полгода назад. Да и можно ли теперь называть это любовью? Вера горько усмехнулась. А ведь ни разу нигде не екнуло, что Косте чего-то не хватает.
Вспомнила брошенные с надрывом слова: «Ты - мой самый близкий человек, мой самый лучший друг! Навсегда» - и прошептала в пустоту:
- Не верю. И никогда больше поверить не смогу.
