Валентин Петрович Катаев
Валентин Катаев был женат трижды.
Впрочем, поначалу у него с браком не задалось. Второй любовью писателя (первой, если помните, была дочь генерала Алексинкина Ирина) стала сестра Михаил Булгакова. Ещё работая в «Гудке», Катаев подружился с Булгаковым, который неоднократно приглашал коллегу к себе в гости. И однажды там Катаев обратил внимание на приехавшую из Киева сестру Булгакова – Лёлю (Елену Афанасьевну). Девушка ему безумно понравилась. Он стал за ней приударять, а та испугалась и вскоре сбежала назад в Киев. Катаев рванул за ней, но получил отказ.
Писатель Юрий Слёзкин вспоминал об этом: «Катаев был влюблен в сестру Булгакова, хотел на ней жениться — Миша возмущался. «Нужно иметь средства, чтобы жениться», — говорил он».
Об этом же рассказывала и первая жена Булгакова Т.Н. Лаппа: «Был у нее роман с Катаевым. Он в нее влюбился, ну и она тоже. Это году в 23-м, в 24-м было, в Москве. Стала часто приходить к нам, и Катаев тут же. Хотел жениться, но Булгаков воспротивился, пошел к Наде (сестре – В.Ю.), она на Лельку нажала, и она перестала ходить к нам. И Михаил с Катаевым из-за этого так поссорились, что разговаривать перестали. Особенно после того, как Катаев фельетон про Булгакова написал, — в печати его, кажется, не было, — что он считает, что для женитьбы у человека должно быть столько-то пар кальсон, столько-то червонцев, столько-то еще чего-то, что Булгаков того не любит, этого не любит, советскую власть не любит... ядовитый такой фельетон...».
Но Катаев продолжал любить Лёлю Булгакова и даже посвятил ей поэму «Вторая молодость»:
Я шпагу свою оставил в плену,
И сердце под кленом лежит в плену —
Не шпагой клянусь и не сердцем клянусь,
А жизнью своей клянусь:
Я буду любить до потери себя
Твои голубые глаза.
А первый раз он женился вскоре после освобождения из чекистской тюрьмы, скорее от отчаяния, нежели по любви, на девятнадцатилетней купеческой дочке Людмиле Рафаиловне Гершуни. Правда, брак этот продлился ровно восемь месяцев – с 12 мая 1921 года по 12 января 1922-го. И сам Катаев никогда это брак не афишировал. К тому же, в том году писатель поехал покорять Москву.
Возможно, своей первой жене посвящены вот эти строки, написанные в 1921 году:
Но одной я ночи не забуду,
Той, когда зеркальным отраженьем
Плыл по звездам полуночный звон,
И когда, счастливый и влюбленный,
Я от гонких строчек отрывался,
Выходил на темный двор под звезды
И, дрожа, произносил: Эсфирь!
Ходили слухи, что Гершуни после разрыва с Катаевым покончила с собой.
Второй брак Катаева был более долгим, но таким же несчастливым. В 1923 году Катаев женился на одесской художнице Анне Сергеевне Коваленко, которую его приятели прозвали «Мадам Муха», а иногда называли Мусей. Но супруга то ли не хотела, то ли не могла рожать. Да еще и жили они не очень хорошо, Катаев часто обижал жену. К тому же, она была довольно занудной. Чуть что не так, она сразу начинала ныть: «Все плохо», «Ой, бедный». В конце концов, Катаеву это все надоело. Спустя восемь лет они развелись. Через несколько лет Анна, оставившая себе фамилию первого мужа, стала второй женой художника Владимира Роскина, который был частым гостем в квартире у Катаевых.
РАЗЛУКА
Целый день широкий ветер с юга
Жарко дышит, соснами звеня.
Это ты, далекая подруга,
С юга зноем дышишь на меня.
Это ты мой лес прохладный сушишь.
Что со мною, я не знаю сам.
Это ты меня томишь и душишь,
Лунным светом травишь по ночам.
Это ты мне жарко шепчешь в ухо
Нежные, бессвязные слова.
Ух, как трудно мне дышать, как сухо!
Как болит бессонно голова!
И опять весь день жара и скука.
Иглы с сосен сыплются, звеня.
Разве мог я думать, что разлука
Так иссушит, так сожжет меня?
В 1934 г. Катаев женился в третий и последний раз. Его новой избранницей стала дочь бундовца двадцатилетняя красивая еврейка по имени Эстер Давыдовна, урожденная Бреннер. Писатель мечтал о тепле и семейном уюте и, естественно, вовсе не собирался угодить на задворки жизни. Брак оказался более крепким, хотя и тут, как уже упоминалось, одно время все было на грани развода.
Уже в первый день после свадьбы, Катаев определил приоритеты семейной жизни: «Сначала роди мне дочь, а потом — кого хочешь!» Эстер Давыдовна оказалась послушной женой и в 1936 году родила дочку, которую Катаев назвал в честь своей матери Евгенией. Валентин Петрович всю жизнь ее боготворил (в ее же честь, кстати, был назван и брат писателя – Евгений Петров). Через два года у них родился сын – Павел.
Первое время все Катаевы жили под страхом репрессий, но сам Валентин Петрович, уже умудренный ранним опытом, периодически повторял: «Не хочу неприятностей… Лишь бы не рассердить начальство», что подтверждала и его жена: «Валя — настоящий сталинский человек».
Семья Бреннеров еще до Первой мировой войны перебралась за границу: сначала в Польшу, оттуда – во Францию, в Париж. Именно там, в Париже и родилась Эстер. Но в начале 1920-х годов Бреннеры, охваченные революционным энтузиазмом, прибыли в Москву и семья, состоявшая из пяти человек, получила комнату в коммунальной квартире на Малой Дмитровке. Эстер зарабатывала на жизнь выполнением заказов на шитье, вязание и изготовление чертежей. По словам актрисы Екатерины Рогожиной — жены писателя Льва Никулина, – в ту пору юная Бреннер немало времени проводила в ресторане гостиницы «Метрополь»; она же стала прототипом общающейся с иностранцами «миниатюрной блондинки Ноэми» из романа Анатолия Рыбакова «Дети Арбата».
Об обстоятельствах знакомства с Валентином Катаевым сама Эстер Давыдовна так рассказала в интервью Дмитрию Быкову: «Мы познакомились почти случайно: у моей подруги был роман с Кольцовым, а Катаев с ним дружил еще с двадцатых. Была назначена какая-то встреча, и когда я еще только подходила к ним, он – сам мне потом про это рассказывал – неожиданно для себя сказал: "Вот бы мне такую жену!" Через год мы съехались, еще через два – поженились».
Нужно сказать, что, когда у будущих супругов случился бурный роман,Эстер со своими родителями уехала в Евпаторию. А в это время в Москве проходил первый съезд писателей. Катаев был его делегатом, однако,вместо того чтобы отправиться на съезд, он рванул в Евпаторию, потому что, видимо, ревновал будущую супругу.
Впоследствии, рассказывая в «Алмазном моём венце» о своем идеале «ослепительной и порочной» женщины, Катаев фактически воспроизвел портрет Эстер в молодости: «Стройная, длинноногая, в серебряных туфельках… поражающая длиной загнутых ресниц, за решеткой которых наркотически блестят глаза… Её можно видеть в „Метрополе“ вечером. Она танцует танго, фокстрот или тустеп с одним из своих богатых поклонников». С другой стороны, сама Эстер Давыдовна, вспоминая про знакомство с Валентином Петровичем, говорила: «Он был необыкновенно красив, рыцарствен, галантен, а главное — в каждую минуту интересен».
Писатель проявлял максимум заботы о близких своей жены: так, узнав, что в 1930-х годах власти отказали ее отцу в пенсии, Валентин Петрович ежемесячно передавал для тестя деньги; Давид Павлович до конца жизни так и не узнал, что регулярное пособие он получал не от государства, а от мужа средней дочери. Весьма теплые отношения сложились у Катаева и с тещей, Анной Михайловной, часто бывавшей в их доме и помогавшей воспитывать детей.
На первых порах Катаевы жили в однокомнатной квартире на улице Горького. Именно там Катаев написал повесть «Белеет парус одинокий», которую посвятил Эстер и в которой, по его признанию, попытался «скрестить сюжетность Пинкертона с художественностью Бунина». Позже семья переехала в дом писателей в Лаврушинском переулке. Весной 1940 года Литфонд разрешил Катаевым «временно» занять переделкинскую дачу Ильи Эренбурга, которой тот не пользовался более двух лет. Но, когда Эренбург вернулся из Франции, то приобрёл себе дом на Истре. В итоге дача, которую, согласно решению Литфонда, Валентин Петрович должен был освободить после возвращения хозяина, была закреплена за Катаевыми. Вспоминая о жизни в Переделкине, литератор Татьяна Вирта писала, что Эстер Давыдовне более всего подходило определение «Муза писателя»: она не только создавала мужу условия для творчества, но и «распространяла вокруг себя мощнейшее поле интеллектуального влияния». Она всегда была эталоном элегантного стиля.
Свидетельством того, насколько основательным было погружение Эстер Давыдовны в дела мужа, являются воспоминания прозаика Анатолия Гладилина. По его словам, в 1963 году он вместе с Василием Аксёновым решил навестить Валентина Петровича, незадолго до этого ушедшего с поста главного редактора журнала «Юность». Накрывшая стол хозяйка дома во время беседы настоятельно попросила, чтобы гости послушали отрывки из новой книги Катаева. Прочитанные вслух фрагменты не произвели на Гладилина и Аксёнова большого впечатления, однако уже через год, когда книга «Святой колодец» вышла в свет, они поняли, что художественное чутье не обмануло Эстер Давыдовну: «Катаев возродился, как феникс из пепла, но в другом качестве — основоположника „мовизма“, мастера слова, мэтра русской литературы».
Образ жены Катаев использовал в своих произведениях неоднократно. Первым произведением, в котором узнается Эстер, был рассказ «Цветы», написанный осенью 1936 года, вскоре после рождения дочери Евгении. Герой вспоминает, как он ходил возле родильного дома, ожидая известий о появлении на свет малыша: «Я был гораздо беспомощней и беззащитней, чем жена». Узнав о рождении дочери, рассказчик решил купить на все деньги множество букетов: «Пускай же моя дочь лежит в своей маленькой кроватке среди цветов, как сказочный мальчик-с-пальчик в атласной чашечке розы!». Далее появился «семейный» рассказ «Дудочка и кувшинчик», в котором фигурируют папа, мама и их дети — Женя и Павлик. После этого были еще несколько произведений, в которых встречается образ жены – тот же «Святой колодец», «Трава забвения», «Уже написан Вертер».
В книге «Алмазный мой венец», герои которой «снова отправились в погоню за вечной весной», писатель вспоминает, как они с Эстер Давыдовной в очередной раз вместе путешествовали по Европе. В «Траве забвения» он воспроизводит момент встречи супругов с Верой Муромцевой-Буниной, которая, пристально всматриваясь в гостью, произносит: «Так вот вы какая!». Книгу «Святой колодец» Татьяна Вирта назвала «гимном любви» Катаева к семье — автор, наблюдая за женой немного со стороны, не устает восхищаться ее деликатностью, преданностью, элегантностью; он припоминает и сложные периоды их совместной жизни, когда чета преодолевала кризисы: «Мы опять любили друг друга, но теперь эта любовь была как бы отражением в зеркале нашей прежней земной любви».
В дневниках Катаева сохранились записи, рассказывающие о том, что общение с женой было для него до последних дней необходимостью: «Ходил гулять с Эстер полтора часа. Дома читал прекрасного Заболоцкого… Живу!» (1986, 1 января).
БЕСПРИДАННИЦА
Когда, печальна и бела,
Она плыла перед кулисой,
Не знаю, кем она была –
Сама собой или Ларисой.
Над старой русскою рекой
Она у рампы умирала
И ослабевшею рукой
Нам поцелуи посылала.
Пока разбитая душа
Еще с беспамятством боролась:
«Я всех люблю вас», – чуть дыша,
Нам повторял хрустальный голос.
Как одержимые, в райке
Стонали нищие студенты,
И в остывающей руке
Дрожали палевые ленты.
Не знаю, силою какой
Она таинственной владела.
Она была моей душой,
Впервые покидавшей тело.
Она была моей сестрой,
Она ко мне тянула руки,
Она была Судьбой и Той,
С которой я всю жизнь в разлуке.
1954
Уже во взрослом возрасте Евгения Валентиновна вспоминала, что очень боялась, что однажды придут за ее отцом, который, бывало, критиковал власти и заступался за опальных собратьев по писательскому цеху. «Казалось, если не буду спать, отца не возьмут». И не спала, сколько могла.
Валентин Катаев придумал детям детские прозвища: Женю отец называл «гиеной», а у сына была два прозвища – Павля и «шакал». «Многие не верят, вообще удивляются — как это он дал детям такие прозвища? Но ведь это всё шутя, он всё время играл и выдумывал что-то, — а как он любил нас! Это не выражается никакими словами, да и не нуждалось ни в каких словах. Мы могли с ним два часа гулять здесь [в Переделкино] и не сказать друг другу ни слова, но всё это было очень интенсивное общение. . .», – говорит Евгения Катаева об отце.
Женя вышла замуж за еврейского советского поэта, общественного деятеля и редактора журнала «Советиш геймланд» Арона Вергелиса. А после смерти мужа жила с матерью в Переделкино, в старой квартире Катаевых.
Павел Катаев поступил в МГУ на факультет журналистики и успешно учился там с 1955 по 1961 год. Однокурсники вспоминали о нем как о компанейском, добром и душевном парне. Однако стал он не журналистом, а писателем. Кажется, семья Катаевых лишний раз подтверждает, как это мы видим и в других очерках данной книги, что литературные таланты передаются по наследству. Валентин Катаев, его брат Евгений Петров – один из авторов культовых «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» – и, наконец, Павел.
Искусству посвятили себя и племянники Валентина Катаева, сыновья Евгения Петрова – Пётр Евгеньевич Катаев стал кинооператором, а Илья Евгеньевич – композитором.
Широкую известность принесла Катаеву повесть «Белеет парус одинокий» (1936, первая экранизация – 1937). После войны он сделал из этой повести целую тетралогию, объединив все четыре произведения («За власть Советов», другое название «Катакомбы», 1951; «Хуторок в степи», 1956; «Зимний ветер», 1960-1961) под общим названием «Волны Чёрного моря», которая была экранизирована в виде сериала.
Как при Сталине Катаев власть восхвалял, так и при Хрущёве он пел ей одни лишь гимны. Пример тому – роман «Зимний ветер», последняя часть тетралогии «Волны Чёрного моря». Эта книга продолжала линию, начатую в середине 30-х годов повестью «Белеет парус одинокий». Только в «Парусе…» основные события разворачивались в первую русскую революцию, а в «Зимнем ветре» уже вовсю полыхала гражданская война. Катаев изрядно нашпиговал свой роман фактами из собственной жизни. Правда, при этом он придал им другую окраску. В новом романе уже ничего не говорило о былых симпатиях Катаева белому движению. Он теперь поклонялся только красной идее. Ну, а в азарте писатель походя вновь всех предал: и свою первую любовь – Ирину Алексинкину, и ее отца – царского генерала, выведя того в образе чуть ли не главного реакционера.
Книгу потом прочитали уцелевшие члены семьи Алексинкиных. Они написали Катаеву возмущенное письмо: как же так, всё обстояло иначе, и как можно было предать свою молодость, на что Катаев летом 1961 года цинично ответил: «Это недоразумение, основанное на деталях. Я создал обобщённую «семью Заря Заряницких», в которую вошли десятки, а может быть и сотни подробностей, взятых из множества похожих семейств, в том числе и ваших. В том-то и заключается наше писательское ремесло, чтобы обобщать».
А в июле 1962 года Катаев обратился в ЦК КПСС с просьбой, чтобы ему разрешили выпустить второе собрание сочинений, но не в пяти томах, как это было сделано в 1956–1957 годах, а в восьми. Он писал: «Около семи лет тому назад Гослитиздат выпустил так называемое собрание моих сочинений. Пишу «так называемое», потому что хотя оно и было задумано как семитомное, но в процессе издания, на ходу, подверглось поспешному коренному сокращению и превратилось в «пятитомник», то есть, по существу, перестало быть собранием сочинений, а сделалось просто «избранным», что далеко не одно и то же. В него не вошло множество материалов, имеющих для моего творчества первостепенное значение: не вошли публицистика, юмористические рассказы, статьи на литературно-художественные темы, многие новеллы, очерки, стихи, несколько комедий и т.д. Я уже не говорю о том, что тираж мне был дан заниженный – всего 150 тысяч, хотя спрос на мои книги у читателя всегда был и есть значительно выше этой цифры, и смело можно было бы дать 300–400 тысяч. Это подтверждает тот факт, что моих книг почти никогда нельзя найти ни на складах, ни на прилавках книжных магазинов. Впрочем, всем хорошо известно, что «Валентин Катаев писатель тиражный». Таким образом, мало того, что я понёс моральный и материальный ущерб, но ещё было создано впечатление, что, так как моё якобы «собрание сочинений» уже осуществлено, то с этим покончено. На самом же деле это не так: настоящего собрания сочинений не было, а было только «избранное», изданное семь лет назад ничтожно малым тиражом. Таковы факты. Поэтому я обращаюсь с просьбой восстановить справедливость и в ближайшее время издать действительно собрание моих сочинений в 8-ми томах, куда войдут множество материалов, не включённых в пятитомник, а именно: 1) публицистика, 2) юмористика, 3) очерки, 4) статьи о литературе и искусстве, 5) сценарии, 6) комедии, 7) новые рассказы, 8) полностью эпопея «Волны Чёрного моря», 9) стихи, 10) некоторые письма, заметки, речи. Как один из старейших советских писателей я имею на это все права. Осуществление такого собрания сочинений даст мне возможность – пока я жив – тщательно его проредактировать, а также снимет с меня заботу о куске хлеба – необходимость заниматься ради куска хлеба мелкими литературными поделками, без чего мне невозможно будет свести концы с концами, создаст для меня прочную материальную базу и даст возможность в последний период моей творческой жизни спокойно осуществить мои обширные литературные замыслы, к которым я уже приступил. Считаю возможным обратить Ваше внимание также и на то, что собрания сочинений многих писателей моего поколения, например Федина, Леонова, Эренбурга и других, изданы уже два и даже три раза и каждый раз большими тиражами. Почему же относятся так несправедливо ко мне? Надеюсь на Ваше быстрое и справедливое решение».
Как тут не вспомнить разговор Катаева с Мандельштамом по поводу 12-томного собрания сочинений?
Это обращение попало к симпатизировавшему Катаеву М.А. Суслову, который тут же передал его в отдел культуры ЦК. Однако неожиданно указание Суслова уперлось в бунт двух функционеров
По неписанным правилам, царившим на Старой площади, это означало, что издатели в самое ближайшее время должны были получить команду исполнить все просьбы Катаева в полном объеме. Но сотрудники Дмитрия Поликарпова вдруг подняли бунт. 22 августа 1962 года два функционера из отдела культуры ЦК – А. Петров и Н. Трифонова, сообщили начальству: «В.П. Катаев просит издать в ближайшее время собрание сочинений в 8-ми томах. В обоснование своей просьбы т. Катаев говорит, что собрание сочинений, изданное в 1957 году, не включало многих материалов, имеющих важное значение для его творчества, что осуществление второго издания собрания сочинений даст ему возможность материально обеспечить себя для работы над новыми произведениями. По сведениям Всесоюзной книжной палаты, за 1959–1961 гг. осуществлено 16 изданий произведений В. Катаева общим тиражом 2 607 500 экз. Авторский гонорар только по центральным издательствам составил 55 668 рублей новыми деньгами. Собрание сочинений, выпущенное в 1956–1957 гг., издано тиражом 150 тыс. экз. В 1962 году в издательстве «Советский писатель» выйдет сборник фельетонов В. Катаева, к концу года Детгиз переиздаст массовым тиражом двухтомник «Волны Чёрного моря». Тематическим планом издательства «Советский писатель» на 1963 год предусмотрено издание сборника юмористических и сатирических рассказов и фельетонов объёмом 22 печатных листа, тиражом 100 тыс. экземпляров. Что касается издания собрания сочинений В.П. Катаева, то, как сообщил директор Гослитиздата т. Владыкин Г.И., осуществить это издание раньше 1965 года не представляется возможным. Однако, учитывая, что с подобным письмом т. Катаев обратился и в издательство, просьба писателя будет рассмотрена дополнительно. С т. Катаевым В.П. состоялась беседа в Отделе культуры ЦК КПСС по вопросам, поставленным в письме. Считаем возможным ограничиться принятыми мерами».
Катаев известен не только, как автор для взрослых, хотя «Белеет парус одинокий», конечно, не чисто детская книга. В 1940 г. были написаны и опубликованы сказки «Дудочка и кувшинчик» и «Цветик-семицветик». Потом были еще «Жемчужина» (1945), «Пень» (1945), «Голубок» (1949). Сам Катаев так описал историю появления сказки: «Написал сказку "Цветик-семицветик", думая о том, как надо жалеть людей. Написал, узнав, что умер светлый и талантливый человек – Борис Левин (погибший на финской войне писатель)».
Но писал он и стихи для детей.
КОШКА И СЛОН
Кошке снился страшный сон,
Будто кошку слопал слон,
И она принуждена
Жить в животике слона.
Hу, попала я впросак!
Hет мышей и полный мрак.
Ведь без окон сделан слон.
Хорошо, что это сон!
ЁЖИК
Hа комод забрался ёжик.
У него не видно ножек.
У него, такого злючки,
Hе причесаны колючки,
И никак не разберешь —
Щётка это или ёж?
Катаев писал всё — романтическую поэзию, увлекательные пьесы, смешные фельетоны, сказки, юношеские и «одобренные» соцреалистические романы, даже произведения с элементами фантастики – роман «Кладбище в Скулянах» (1975) — память предков и повести «Спящий» (1984) — описание сна изнутри.
Первым же произведением с фантастическими элементами стал рассказ «Опыт Кранца» (первоначальный вариант — «В обреченном городе») (1922), главный герой которого студент-математик Кранц ставит опыт, состоящий в том, что он должен был три вечера подряд ходить в карточный клуб и выиграть в азартную игру пятьдесят тысяч. Этот опыт должен был доказать ему, что сила мысли и способность логически управлять ею должны победить силу случайного, но неизбежного мира воображения тех людей, с которыми он будет играть.
Никто из современников не сомневался в большом таланте этого автора, зато как человека его недолюбливали: коллеги по перу называли Катаева циником и подлецом.
Катаев практически всю жизнь писал стихи, возможно, в душе считая себя больше поэтом, нежели прозаиком. В конце жизни он собрал все свои сохранившиеся стихотворения и переписал от руки в семь блокнотов. Ни одного стихотворного сборника у Катаева никогда не вышло. Более того, он их даже не печатал. «Может быть, он и не очень-то сильно стремился к этому», — заметил по этому поводу его сын.
Может быть, я больше не приеду
В этот город деревянных крыш.
Может быть, я больше не увижу
Ни волов с блестящими рогами,
Ни возов, ни глиняной посуды,
Ни пожарной красной каланчи.
Мне не жалко с ними расставаться,
И о них забуду скоро я.
Но одной я ночи не забуду,
Той, когда зеркальным отраженьем
Плыл по звездам полуночный звон,
И когда, счастливый и влюбленный,
Я от гонких строчек отрывался,
Выходил на темный двор под звезды
И, дрожа, произносил: Эсфирь!
Высказался Павел Катаев и по поводу отцовских пьес: «Отец не считал себя драматургом, хотя количество пьес, написанных им и поставленных в театрах страны и мира, хватило бы на судьбу успешного драматического писателя, который, кроме создания пьес. ничем другим не занимался бы.
Судьбы некоторых пьес отца не представляют особого интереса. То есть он сочинял пьесу, предлагал театру, там её ставили, она выдерживала какое-то количество представлений, допустим, сто или двести, после чего благополучно умирала, не оставив после себя заметного следа».
Катаев стал основателем и первым главным редактором (1955—1961) нового журнала «Юность». Журнал публиковал много произведений, отличающихся стилем и содержанием от сложившихся литературных стереотипов «социалистического реализма», и часто подвергался критике со стороны консервативных органов.
В Союзе писателей приказ на редакторство Катаева оформили 28 декабря 1954 года. Стартовый тираж нового издания был определен в сто тысяч экземпляров. Но Катаев за несколько лет довел его до полумиллиона. «Журнал он поставил хорошо, – признал в 1958 году литературовед и критик Валерий Кирпотин. – Внешний вид «Юности» по-юношески праздничный, красивый. Понимает, что критика ему нужна, но и боится её. Ему хотелось бы иметь критику острую, героическую, но не нарушающую никаких удобных и выгодных взаимоотношений. Одним словом, «квадратура круга».
Катаев делал ставку на молодых и неизвестных прозаиков и поэтов. В опубликованных на страницах «Юности» повестях Анатолия Гладилина, Василия Аксёнова и других, описывались поиски молодым поколением своего пути на «стройках века» и в личной жизни. Герои привлекали искренностью и неприятием фальши.
После редакторства в «Юности» Секретарь ЦК КПСС М.А. Суслов рассматривал Катаева на должность главного редактора «Литературной газеты», но назначения ему добиться не удалось.
Катаев стал основоположником нового стиля в советской литературе, который он назвал французским словом «мовизм» – (от фр. mauvais «плохой, дурной»), неявно противопоставляя его гладкописи официальной советской литературы. Первым произведением катаевского «мовизма» стала публицистическая повесть «Маленькая железная дверь в стене» (1964). В этой же манере написаны лирико-философские мемуарные повести «Святой колодец» (1966), «Трава забвения» (1967), «Кубик» (1969), «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона» (1972), «Кладбище в Скулянах» (1974), повесть «Уже написан Вертер» (1979), «Юношеский роман моего старого друга Саши Пчёлкина, рассказанный им самим» (1982), «Сухой лиман» (1984), «Спящий» (1985).
В повести «Трава забвения» Катаев будто повенчал двух несовместимых художников – Бунина и Маяковского. «Нельзя простодушно рассматривать повесть как чисто «вспоминательное», произведение, – утверждал критик Олег Михайлов. – Сам автор признаётся, что это во многом вымышленная автобиография, «мемуары одного лица, написанные другим». Однако такое признание не освобождает от впечатления разорванности, производимого героем. Словно бы два спутника двух великих писателей выступают в разных актах одной пьесы. В промежутке между перевоплощением герой появляется в маске: он уже не Катаев, а некто Рюрик Пчёлкин, которому автор «дал свою телесную оболочку и живую душу, но имени своего давать не хотел». И странное дело: тот, «первый Катаев», запечатлён более зримо, хотя, кажется, ничего общего не имеет с автором знакомых нам произведений 20-х годов, популярным советским прозаиком и драматургом. «Мне, русскому офицеру, георгиевскому кавалеру...» – повторяет он. На летней вешалке у него бесстрашно висит офицерская шашка «за храбрость» с анненским красным темляком. Это «настоящий ученик Бунина», его «подмастерье» (мотив, звучащий так же настойчиво): «В решительно сжатых челюстях и напряжённо собранном лице своего учителя...», «со сладким ужасом слушал я слова своего учителя...», «Я приносил Учителю всё новые и новые рассказы и стихи...» и т.д. «Я сын Революции, — говорит «другой» Катаев. – Может быть, и плохой сын. Но всё равно – сын». Это уже острослов, афоризмы которого расходятся по левым литературным кругам наравне со словечками Маяковского, близкий друг и единомышленник Олеши и Багрицкого. Это один из тех революционно настроенных молодых писателей, на которых Бунин сердито стучит палкой. Недавний метр и учитель становится врагом, у которого нет уже ничего общего с молодёжью» (О. Михайлов. Верность. М., 1974).
Широкий резонанс и обильные комментарии вызвал роман «Алмазный мой венец» (1978). В романе Катаев вспоминает о литературной (точнее, даже богемной) жизни страны 1920-х годов, не называя практически никаких подлинных имен (персонажи укрыты прозрачными «псевдонимами»). А новизна книги в том, что Катаев впервые написал в непривычном для себя стиле, жанре и направлении.
Роман «Алмазный мой венец» критики открыто назвали мемуарным. Сам писатель с такой трактовкой не был согласен и даже отказался от жанрового определения «роман»: «Это свободный полет моей фантазии, основанный на истинных происшествиях».
В последние годы Катаев работал уже на посмертную репутацию, вероятно, желая стать равноправным членом плеяды русских литературных гениев, с которыми был когда-то знаком, а со многими и дружен: Бунин, Толстой, Есенин, Маяковский, Пастернак, Мандельштам, Олеша…
Особый скандал вызвала повесть «Уже написан Вертер», напечатанная в 1980 г. в «Новом мире» с санкции покровительствовавшего Катаеву секретаря ЦК КПСС М.А. Суслова, в которой 83-летний писатель впервые открыл тайну о своем участии в белом движении и аресте. 2 сентября 1980 года председатель КГБ Юрий Андропов направил в ЦК КПСС записку, оценив повесть как политически вредное произведение, которое «в неверном свете представляет роль ВЧК как инструмента партии в борьбе против контрреволюции». Результатом стал запрет на упоминание повести в печати.
Пожалуй, можно согласиться с некоторыми критиками, что ничего выше, чем его поздняя «мовистская» проза, в Советском Союзе времен Брежнева не печаталось. В поздних катаевских сочинениях тоска по уходящей жизни достигает такого накала, что читать их без слез невозможно: «Неужели жизнь прошла?», «Неужели все позади?», «Нет возврата!». «Неужели этот мальчик тоже я?!» Это рефрены его последних сочинений.
Всего же Катаев оставил после себя более 150 произведений разных жанров, более 40 из них, в том числе сказки и сценарии, были экранизированы, а иные и по несколько раз. Самые известные – «Белеет парус одинокий», «Волны черного моря, «Сын полка», «Цветик-семицветик».
Но слишком многое он позволял себе в прежние годы. Борис Чичибабин писал о двух советских классиках, которые явно были талантливей многих официально признанных своих собратьев: «Я грех свячу тоской. Мне жалко негодяев — как Алексей Толстой и Валентин Катаев». А Лидия Чуковская, к травле которой Катаев приложил руку, еще задолго до смерти называла его «живым мертвецом». Давид Самойлов говорил, что в прозе Катаева всё в порядке, только «внутри всего этого подохла мышь».
Сергей Довлатов посвятил Катаеву очерк «Чернеет парус одинокий», где после собственно диссидентского разоблачения сослался на Бунина: «Я долго размышлял над загадкой личности Катаева. Какие силы заставляют этого человека добровольно совершить то, от чего всеми правдами и неправдами уклоняются другие, причем – не диссиденты, не герои, а нормальные рядовые люди, которые не желают быть пугалом в глазах окружающих? Я пребывал в недоумении, пока один из друзей-литераторов не объяснил мне.
– Пойми, – сказал он, – Катаев действует искренне. Когда он участвует в травле Солженицына или Сахарова, он действует, как это ни жутко звучит, по велению сердца… Сделай опыт, – продолжал мой друг, – поставь себя на место Катаева. Ведь он рассуждает примерно так. «Литературных дарований у меня от природы не меньше, чем у Солженицына. Во всяком случае, наши таланты соизмеримы. При этом, Солженицын лет восемь сидел в тюрьме, переболел раком, писал то, что вздумается, клал на все литературное начальство, и в результате – мировая известность, Нобелевская премия, поместье в Вермонте, и фотографии этого типа красуются на первых страницах западных газет, а я, Катаев, всю жизнь служил режиму, коверкал свои произведения, наступал на горло собственной песне, сочинял всякое конъюнктурное барахло, вроде романа «Время, вперед!», и в результате что у меня есть? Коллекция зажигалок, машина и дача в Переделкине, которую в любой момент начальство может отобрать… Вот и подумай: как ему после этого относиться к Солженицыну?! «Ведь это явная несправедливость! Солженицыну, понимаешь, все, а мне, Катаеву, ничего?! Так я хотя бы в «Правде» оттяну его как следует…».
Вероятно, мой друг близок к истине. Катаев с юности был циничным прагматиком. Еще Иван Алексеевич Бунин, ценя дарование молодого Катаева, с изумлением восклицал, пораженный его воинствующей бездуховностью:
– Господа, этот парень сделан из конины!..».
В конце жизни Валентин Петрович перенес операцию по удалению раковой опухоли:
«…Спокойно за свою жизнь, хотя и с нескрываемым восхищением работой хирурга, он рассказывал о тяжёлой операции, которую пережил на пороге старости. Раковую опухоль вырезали, но возникла проблема — хватит ли оставшейся здоровой ткани для того, чтобы шов не разошёлся. Ткани хватило. Отец в лицах передавал разговор двух хирургов, спорящих по его поводу: расползётся шов или не расползётся. И восторгался филигранной работой оперирующего хирурга, решительной и умелой женщины, участницы войны, которая осталась его доброй знакомой до конца жизни» (Павел Катаев. «Доктор велел мадеру пить...»).
Катаев до последнего сохранял ясность ума и поддерживал неплохую физическую форму. После случайной с ним встречи в апреле 1985 года в подмосковном Переделкине Игорь Дедков записал в свой дневник: «…Он шёл высокий, в тёмном пальто, худой, никого не замечая: он догуливал, доживал <…> Шёл человек – очень старый, но достаточно уверенно, без палки, погружённый в себя, – самое точное, что можно сказать, и я подумал, что вот он живой ещё весь, но вся жизнь его сейчас в голове – в этих последних попытках найти смысл в прожитом и примириться с концом, со своим уже теперь – не других – исчезновением».
О последних днях отца рассказала Евгения Валентиновна в одном из интервью: «Папа умер за девять дней до моего 50-летия. Последний раз я с ним виделась в больнице, где он лежал с инсультом. Мы надеялись забрать его домой. Но неожиданно он умер. Правда, тогда в больнице папа мне сказал, что накануне видел во сне свою смерть. Я спросила: «Тебе было страшно?» Он ответил: «Нет, что ты! Это было так красиво. Я должен описать это». Не успел».
Валентин Петрович Катаев скончался в больнице 12 апреля 1986 года на 90-м году жизни, успев пролистать принесенный женой очередной том собрания сочинений. Он был похоронен на Новодевичьем кладбище. Там же в 2009 году была погребена и Эстер Давыдовна, дожившая до девяноста пяти лет.
Когда я буду умирать,
О жизни сожалеть не буду.
Я просто лягу на кровать
И всем прощу. И все забуду.
«Немало хвалебных и даже восторженных слов можно сказать о прозе Валентина Катаева – о ее словесном изяществе, яркой метафоричности, несравненной пластической выразительности. Одного только о ней не скажешь: что она стоит на крови и пророчестве. Пророчественный дух русской литературы Катаева не коснулся. И только поэтому (а вовсе не потому, что он в благополучии дожил до глубокой старости) в том воображаемом «пантеоне бессмертных», куда он справедливо поместил всех героев своей книги, для него самого вряд ли могло найтись место», — писал о Катаеве литературовед Бенедикт Сарнов.
Художник-карикатурист Борис Ефимов, знавший Катаева больше полувека, назвал главку своей книги «Два Катаева» (2004), в ней, в частности, он пишет: «Странным образом в Валентине Петровиче Катаеве сочетались два совершенно разных человека. Один — тонкий, проницательный, глубоко и интересно мыслящий писатель, великолепный мастер художественной прозы, пишущий на редкость выразительным, доходчивым, прозрачным литературным языком. И с ним совмещалась личность совершенно другого толка — разнузданный, бесцеремонно, а то и довольно цинично пренебрегающий общепринятыми правилами приличия самодур».
Но, с другой стороны, есть голоса и в защиту Катаева. Например, Дмитрий Быков написал о нем так: «Катаев — превосходный писатель. Конечно, есть издержки метода. Конечно, в жизни он бывал и конформистом, и предателем иногда по отношению к друзьям, но он написал несколько гениальных книг. И я считаю, что поздние его сочинения, начиная с «Разбитой жизни, или Волшебного рога Оберона» и кончая «Сухим лиманом», — это шедевры. В наибольшей степени, пожалуй, спорная вещь — это «Уже написан Вертер», но это всё равно гениальное произведение. И мне очень нравится, конечно, «Алмазный мой венец». Многие в этом видят тщеславное желание встать вровень с друзьями мёртвыми, а я вижу в этом большую любовь к этим друзьям…». «Что касается Катаева, то тут случай совсем другой. Понимаете, падение ведь только тогда как-то влияет на качество текста, когда оно отрефлексировано. У него была простая позиция: он должен выжить, выжить и кормить семью, и спасти талант, и писать, поэтому множество мелких личных предательств (известно, что он перед Зощенко на коленях стоял и молил о прощении) не воспринималось им как недопустимая плата за выживание, это была плата допустимая. К тому же он побывал очень рано на войне, ещё в 1914 году вольноопределяющимся, понюхал там фосгена и всю жизнь кашлял из-за этого; побывал и на фронтах Гражданской войны в агитпоезде. Он знал, что такое смерть. Побывал под бомбёжкой в 40-е, по-моему, в 1942 году, и тоже чуть не погиб там, сжимаясь в землю (в «Кладбище в Скулянах» об этом подробно написано). Он знал, что такое смерть. И знал, что жизнь очень драгоценна, и с нею не шутил».
Подписывайтесь на канал, делайте ссылки на него для своих друзей и знакомых. Ставьте палец вверх, если материал вам понравился. Комментируйте. Спасибо за поддержку!