Он будет грести с ней на маленькой лодке и научить ее ловить рыбу, научит прыгать со скал и научит плавать. Он говорит ей, что с наступлением лета у них будет свой дом в море.
И она рассказывает ему еще одну длинную печальную историю о человеке, который любил русалку, который любил другого человека, и о том, как в конце концов сердце русалки распалось на тысячу частей.
«Не думаю, что увижу лето», - говорит она ему однажды вечером, когда они обедают в желтой комнате, и она внимательно изучает портреты на стене напротив нее.
«Почему бы и нет, любовь моя?» - спрашивает он, потягивая вино.
Она качает головой и продолжает есть.
Он привык к этому ... к тому, что она так себя ведет. Он привык к ее молчанию и к ее словам, к ее странным размышлениям.
В последнее время она стала еще более странной, чем обычно, посвящая часы молитве в часовне их нового дома. Он думает, что, может быть, его следовало сжечь, когда дом впервые перешел в его владение. Он находит ее там почти каждый день, холодным серым утром и долгим сырым днем, на коленях перед статуей Христа, сцепив руки на груди, губы беззвучно шевелящиеся в молитве. Он наблюдает за ней из дверного проема, свет из витражей освещает ее странными цветами. Он не может войти, буквально не может переступить порог, поэтому он остается достаточно близко, чтобы видеть и слышать ее, но недостаточно близко, чтобы коснуться, и он наблюдает, как она молится, и хмуро смотрит на красиво нарисованные иконы, потому что она его, только его, и Он не сможет взять ее,
Через несколько дней они идут по оживленной улице. В это время года все еще довольно тепло, и еще не было ни дождя, ни снега. Они движутся рука об руку, идеально синхронно друг с другом, соединяясь вместе, как два зазубренных осколка битого стекла, чтобы создать что-то прекрасное. Она одета в платье из ядовитого зеленого шелка, а тонкое кружево на рукавах оставляет иллюзию черных