— С тех пор как это случилось, я ни о чем другом думать не могу. А монахини…
Монахини, монахини… Только их не хватало. Сыр из картофельных очисток и монахини.
— А они что думают?
— Эти бедные женщины совсем растерялись. Ничего серьезнее в их жизни не происходило с тех пор, как им сменили облачение и укоротили юбки.
Карвальо не без ехидства смотрит на священника.
— Клянусь тебе, в первый раз мой клиент — священник.
— Я тоже в первый раз с глазу на глаз разговариваю с частным детективом.
— Для меня это все равно что пойти на мессу, а я там не был с тысяча девятьсот пятьдесят третьего года.
— А для меня все равно что пойти в кино.
— Как это тебе взбрело в голову стать священником?
— А тебе как взбрело стать частным сыщиком?
— Впрочем, что-тo от священника намечалось в тебе еще тогда. когда мы вместе учились в университете и состояли в партии.
— Возможно. Но обычным священником я не хотел быть, и если бы мне не удалось добиться назначения в отдаленную деревушку и одновременно стать капелланом в приюте для престарелых, я бы бросил все. Мне нравятся отдаленные уголки и дела, которыми никто не желает заниматься.
— Ты счастливый человек, если знаешь, что тебе нравится. А история со стариком довольно странная.
Карвальо перелистывает красную тетрадь, закрывает ее и бросает на письменный стол.
— Монахини готовы заплатить тебе.
— А что думает полиция?
— Заключение судебного врача довольно двусмысленно. Он указывает на возможность сердечного приступа, который вызвал обморок и асфиксию. Но в этом случае последовательность фактов меняет результат. Потому что сначала была асфиксия, и потом уже остановка сердца, а дон Гонсало действительно любил спать с подушкой на голове. Кроме того, есть еще некоторые факты, которые трудно объяснить. В приюте царит атмосфера страха, и двое-трое стариков уже пытались убежать, словно они чего-то боялись.
— А семья дона Гонсало?
— Еще один загадочный факт. В приют его привезли племянники и оставили свой адрес в Сантандере, но он оказался фальшивым. И тем не менее дон Гонсало, как говорят монахини, им писал.
— На выдуманный адрес?
— Не знаю. Каждый раз, когда он ходил в деревню, он отправлял письма.
— А что, деревенский почтальон не смотрит, куда пишут эти старики?
— Дон Гонсало опускал письма прямо в ящик почтового поезда. Могу дать тебе только один след: он всегда пользовался авиаконвертами, из чего я делаю вывод, что он писал за границу.
— Хорошо, но где-то же он числился: наверняка известно, был он женат или вдовец, были ли у него дети. Он, наверное, получал пенсию, и на него есть карточка в отделе социального обеспечения; у него должно было быть удостоверение личности.
— Вот тебе в двух словах: удостоверение личности фальшивое, номер его совпадает с номером удостоверения одного испанца, умершего в Мексике; в той деревушке, откуда он, по-видимому, родом, исчезли все документы: во время гражданской войны архивы сгорели. Место рождения, что указано в его воспоминаниях, скорее всего, вымышленное. Он не значится ни в одной переписи трудового населения, проводившейся в Испании после войны. Обрати внимание на его записки: жизнь до начала войны описана очень четко, но, начиная с его назначения в это местечко под Картахеной, появляется какая-то недоговоренность. Другими словами, эти записи были сделаны не по следам событий, а позже, и, начиная с этого места, все время ощущается желание что-то скрыть, зашифровать; вместо имен он начинает ставить инициалы, и даже почерк другой, это почерк изменившегося человека.
— И все-таки — что думает полиция?
— Отчет судебного врача закрывает путь любому официальному расследованию. Если родственники не будут настаивать, то кому какое дело до выжившего из ума старика?
— А у меня глаза разгораются, когда я сталкиваюсь с идиотическими случаями.
— Мы можем пойти пообедать ко мне, хотя я не знаю, что там приготовила моя прислуга.
— Я не хочу сказать ничего плохого о ее кулинарных способностях, но лучше давай я тебя приглашу пообедать где-нибудь в приличном месте.
— Тебе не понравился вчерашний ужин?
— Я сильно изменился в последнее время: я теперь отнюдь не поклонник скромной пищи, совсем наоборот. Особенно ненавистны мне две вещи: крутые яйца и мелкие рыбешки.