В столовой звонит колокол — в доме для престарелых начинается жизнь. Сестра Лусия благодарит небо за то, что ей дарована возможность еще один день быть полезной этим старикам, и медленной поступью упоенного счастьем ангела, за спиной которого развеваются крылья, направляется в общую спальню. Монахиня распахивает двери настежь и звонит колокольчиком.
— Сеньоры, сеньоры, вставать, умываться и на прогулочку.
Хриплые спросонья голоса раздраженных стариков явно не соответствуют ее приподнятому тону.
— Черт бы ее задрал!
— Пусть сама умывается и идет на прогулочку.
— А мне такой сон снился!
Тем не менее, кряхтя, они вылезают из постелей и вяло бредут в ванную. Все — кроме одного, и кто этот единственный непокорный, легко угадать по лицу монахини, одновременно раздраженному и смиренному.
— Дон Гонсало! Ну разве так можно! Давайте, давайте, все уже встали.
Но тот не обращает на нее никакого внимания и неподвижно лежит на своей кровати в углу комнаты. Наступающий день так противен ему, что дон Гонсало даже голову засунул под подушку.
— Дон Гонсало, не заставляйте меня повторять! А то мне придется позвать мать-настоятельницу, а она позвонит вашим племянникам.
Наконец монахиня теряет терпение и решительно направляется к нему. Она легонько трясет старика за плечо.
— Дон Гонсало!
Она трясет сильнее и тут, почувствовав, что в этом теле нет жизни, испуганно отдергивает руку.
— Боже мой, дон Гонсало!
Сестра Лусия отбрасывает подушку и понимает, что не ошиблась: на нее смотрит багровое лицо с полуоткрытым ртом и застывшим взглядом; монахиня вскрикивает и, зажав рот рукой, бегом бросается из комнаты, подальше от смерти.
Когда в приюте для бедных — так называют в народе учреждение, официально именуемое «Приют для людей третьего возраста», — умирает человек, тело его переносят в узкую комнату с высоким потолком, стены которой выложены желтыми плитками; свет сюда проникает лишь через маленькое оконце, напоминающее амбразуру крепости. Все покойники похожи друг на друга: ввалившиеся щеки, обострившиеся, застывшие черты. Закончив осмотр, врач моет руки под краном, непонятно зачем торчащим на желтой стене. А может быть, он здесь именно для того, чтобы врачи мыли руки. Сестра Лусия не то молится, не то плачет, стоя на пороге, а сзади слышится шелест одежды — это идет настоятельница со своим генеральным штабом: всемогущими сестрой Теофилой и сестрой Хесусой, за которыми следует сестра Ампаро, распоряжающаяся финансами приюта.
— Матушка, он умер в грехе? — резко поворачивается сестра Лусия к настоятельнице, но та, по-видимому, озабочена чем-то другим, потому что удивленно поднимает брови и смотрит на сестру Лусию растерянно и с упреком.
— Что вы называете грехом?
— То, что он говорил о Его Святейшестве.
— Мы будем молиться за него и положимся на волю Всевышнего.
Врач здоровается с монахинями и молча выходит в сад, где его ждет священник.
— Случай довольно странный. Без вскрытия я не могу ничего утверждать с точностью, но он умер, задохнувшись под подушкой. Вряд ли такой крепкий мужчина не мог скинуть ее, да и соседи по комнате услыхали бы, как дон Гонсало борется с подушкой, если бы тот задыхался.
— Может, они думали, что он во сне. Да к тому же, вы знаете, его не очень-то жаловали за высокомерие.
— Позвоните родственникам. Дети у него есть?
— Нет, только племянники; они привезли его сюда.
— Надо им позвонить: вскрытие может только усложнить дело.
— Да, особенно для монахинь. Настоятельница уже знает о ваших подозрениях?
— Конечно. Она была первая, кому я рассказал.
— И что она?
— Знаете, ее реакция меня удивила. Она спросила, нельзя ли избежать вскрытия.
— Возможно, ей претит мысль об изуродованном теле.
— Не думаю, что ее пугает это, скорее, она боится последствий. Я хорошо знаю мать-настоятельницу, она старается не усложнять себе жизнь. Но поймите, я же не могу подписать заключение о смерти: человек в таком физическом состоянии, как у этого старика, не мог умереть, просто задохнувшись под подушкой. А судебного врача вы знаете: он подслеповат, и если на него чуть нажать, то напишет, что старик умер от кори.