— Я же тебе говорил, что тут готовят вкусно.
Карвальо прищелкивает языком, пододвигая к себе тарелку с вермишелью.
— Тушеная вермишель, не разварившаяся, пальчики оближешь. Надо попросить рецепт, хотя я думаю, что главное тут — кровяная колбаса.
— Тебя не проведешь.
Монахиня уносит пустые тарелки двух мужчин, единственных, кто сидит за длинным монастырским столом, затем вносит блюдо, от которого исходит такой аромат, что возбуждается даже священник.
— Запеченные свиные ножки под чесночным соусом, это объедение, Карвальо, клянусь тебе.
Карвальо с уважением смотрит на прислуживающую им молодую монахиню.
— Это вы приготовили, сестра?
Монахиня краснеет и старается не встретиться с Карвальо взглядом.
— Я? Да что вы! Это сестра Сальвадора, у нее просто золотые руки.
— Мои поздравления шеф-повару, говорит Карвальо, и монахиня несколько терпится.
— Поздравьте сестру Сальвадору, — поправляет священник. и девушка, улыбаясь, уходит.
Он был такой заносчивый, что ему даже дышать нашим воздухом было противно. Я шучу, конечно, но это вполне могло бы сойти за объяснение. Своей надменностью он напоминал баскетболиста, из тех, что показывают по телевизору даже если ты был выше его на полголовы, он все равно смотрел на тебя через плечо. Мне он сильно не нравился, и, кого ни спросите, вам любой скажет то же самое. Он даже не здоровался ни с кем. Строил из себя маркиза, оставленного в корзинке у дверей этого дерьмового приюта.
— А вам не нравится этот дом для престарелых?
— Дом для престарелых? Вы шутите? Это же приют для бедных.
— А монахини?
— Вы с ними заодно, так ведь? Я сразу понял, видел, как вы обедали со священником в столовой. Но если вы не из их компании, то я вам скажу, а я никого не хочу понапрасну обижать, что самая лучшая из них — распустеха, а самая плохая вечно говорит о моей невестке как о святой, а та на самом деле просто злыдня, даже не дает мне видеться с внуками.
— Да не обращайте вы на него внимания, с нами тут обращаются хорошо.
— Это с вами обращаются хорошо, потому что вы святошу из себя строите, целый день только и знаете, что бить себя кулаком в грудь да каяться. Мой отец, царствие ему небесное, всегда говорил: «Не доверяй тому, кто все время твердит о своем раскаянии, и тому, от кого шума много». Уж вы простите за сравнение, но вы-то тут проездом, уедете, а нам оставаться. И если вас спросят, что мы вам понарассказывали, вы скажите этим святошам, что мы их очень любим и что они просто ангелы.
Сидящие рядом старики кивают головами, соглашаясь с высоким нервным мужчиной, который, когда говорит, раскачивается всем телом и сильно жестикулирует.
— Значит, дон Гонсало был надменный.
— Гордец.
— Да уж, гордости хватало, — говорит старик в берете, опершись высохшими руками на палку.
— Хватало, хватало, — хором подхватывают остальные.
— Если ты такой гордый, то и держи свою гордость при себе. Здесь у всех все одинаковое — одинокая старость, я хочу сказать.
— Вот именно, — хором подтверждают остальные.
— Он был не из наших, — подводит итог один из стариков.
— Что вы этим хотите сказать?
Мужчина шамкает беззубым ртом и раздраженно смотрит на Карвальо.
— А что, так уж трудно понять? Слишком много воображал о себе, словно разорившийся аристократ, который не может примириться со своей бедностью. А это заведение не для аристократов, а для тех, кто, вроде нас, подыхает с голоду.
— Верно, — поддерживает старческий хор.
— Потому что все мы — живое подтверждение, понимаете, сеньор, живое подтверждение того, что один отец может прокормить и вырастить двенадцать детей, но двенадцать детей не могут дать своему отцу комнату, чтобы он умер в родных стенах.
— Да, с этим не поспоришь, — снова подтягивает хор.
Кажется, они хорошо отрепетировали сцену, и Карвальо, помахав им рукой, идет дальше по саду. Усевшись на скамью, он достает из кармана красную тетрадь и принимается читать, украдкой наблюдая за тем, как старики отреагируют на появление тетради. Он тут же замечает, что двое при виде ее обмениваются настороженными взглядами. Затем он принимается читать, и кажется, что со страниц встает молодой дон Гонсало.
«Когда я был на Теруэльском фронте, меня вызвали в штаб дивизии и приказали отправляться со специальным заданием в Картахену. Газеты некоторых стран опубликовали сообщения об убийстве республиканским патрулем без всякого суда или следствия нескольких арестованных, оказавших неповиновение, и это событие было покрыто завесой молчания. Командующий мне говорит: