После периода «Тристии» и длительной поэтической немоты, о которых я писал в прошлой статье, в творчестве Мандельштама, с началом армянского цикла, наступает, как считала Ахматова, лучший, он же финальный, период творчества Мандельштама.
Почему так считала Ахматова – понятно, потому что в этих стихах Мандельштама больше всего Некрасова:
И столько мучительной злости
Таит в себе каждый намёк,
Как будто вколачивал гвозди
Некрасова здесь молоток.
Некрасов – их общие корни. Не в том дело, что это цикл самый понятный, а в том, что цикл самый страстный, потому что в нём всё названо своими именами, в нём есть этот пафос и радость называния вещей своими именами. Все молчат, пытаются примириться, пытаются вписаться; а Мандельштам очень быстро, очень резко почувствовал себя отщепенцем. И на пафосе прощания с реальностью, на пафосе ухода от реальности, от разрыва с компромиссом возникает вся неизданная и не сложившаяся книга стихов 30-34гг. Она начинается армянским циклом и заканчивается московским.
В начале 30-х - конце 20-х, все без устали твердят: «Да ладно, всё наладится, это – издержки роста». В особенности Пастернак. Они с Мандельштамом вообще очень противонаправлены. Кстати говоря, эту противонаправленость, я бы сказал, полярность их движений, можно проследить очень хорошо по цитатам.
Мандельштам очень центростремительный, весь в себя проваливающийся, от внешнего он уходит всё глубже в себя. А Пастернак – наоборот, очень центробежное явление. Он, начав с лирики, очень интимной, уходит всё больше к объективизации, всё больше во вне, стремится к роману. А Мандельштам проваливается в хаос собственной личности, в собственное внутренне непонимание, несогласие, в отсутствие каких-либо опор. Пастернак же приходит к изумительно ясному, абсолютно честному мировоззрению «Доктора Живаго».
Уничтожает пламень
Сухую жизнь мою, —
И ныне я не камень,
А дерево пою.
- пишет Мандельштам в 15-ом году.
Снег на ресницах влажен,
В твоих глазах тоска,
И весь твой облик слажен
Из одного куска.
- Пишет Пастернак в 55-ом.
Вот эта удивительная полярность двух поэтов означает, что, вроде бы, они должны были встретиться где-то в 30-х годах, на середине пути. И действительно, пожалуй, единственное совпадение их – это когда в 36-ом году Мандельштам пишет «Оду Сталину», а Пастернак пишет своего «Художника». Это единственная точка встречи, но, по большому счёту, там, где Пастернак пытается вписаться в социум, приспособиться, получить свой пресловутый талон на место к этому маршруту; там Мандельштам выбирает гордую нищую отщепенность.
И вот здесь то актуализируется еврейская матрица, здесь она напоминает о себе. Здесь то Мандельштам требует не считать его писателем, потому что писатели – это племя немытых плебеев, а «я принадлежу к роду высоких царей и патриархов! Моя кровь отягощена их генами!». Тут он вспоминает и хаос иудейский, от которого отрекается в «шуме ветра», и всё еврейское, которое так не ладится с европейским. Именно тут из европейца Мандельштам становится изгоем, странником. Он не только не пытается вписаться, но и оказывается вне писательского сообщества, произнося ему свой приговор:
И свое находит место
Черствый пасынок веков —
Усыхающий довесок
Прежде вынутых хлебов.
С этого момента он отщепенец, довесок и одиночка. Он не пытается больше стать частью этого мира. У него есть, конечно, какие-то периоды слабости, когда он говорит:
Я не хочу средь юношей тепличных
Разменивать последний грош души,
Но, как в колхоз идет единоличник,
Я в мир вхожу — и люди хороши.
- это, конечно, глупость, потому что настоящий Мандельштам – это «Квартира тиха, как бумага». Это ещё много стихов, в том числе и «Ламарк», которого я, скорее всего, в ближайшее время разберу, потому что именно это произведение, как правило, трактуется не совсем верно.
А на этом эта статья подходит к концу. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые статьи и ставьте "нравится".
Читайте другие интересные статьи:
Первая часть цикла статей про Мандельштама
Почему употребление слова "НЕТУ" является нормой