Осип Эмильевич Мандельштам всю свою жизнь называл себя «антицветаевцем», но, мне кажется, по натуре он был, как и Цветаева, смысловиком. Есть определённая малоизвестная классификация поэтов на «риторов» и «трансляторов», о которой я обязательно подробно расскажу в одной из следующих статей. Так вот, Мандельштам очень близок к поэту ритору, то бишь смысловику, но на середине своего творчества открывает абсолютно третий тип, о котором я сегодня и хочу поговорить.
Мандельштам – стремительно эволюционирующая личность, стремительно эволюционирующий поэт. Цветаева говорила: «Во мне семь поэтов…» - а в Мандельштаме, если не семь, то трёх мы точно можем проследить. Три основные эпохи его произведений. Сегодня я разберу первые две.
Стихи Мандельштама – стихи с гениальным риторическим оформлением; стихи, которые расходятся на цитаты. Он, как любой поэт риторического плана, даёт нам потрясающие формулы, но формулы эти на столько темны и многозначны, задевают на столько широкий слой культурных явлений, что каждый наполняет их сугубо субъективным личным содержанием.
Эти формулы Мандельштама приложимы к нашей жизни, к нашей личности потому, что очень эффектны и темны. Мы любим говорить о себе словами Мандельштама, не только ясными (например, «Мы живём, под собою не чуя страны»), что тоже подразумевает под собой широкое семантическое поле; но и теми, которые могут быть истолкованы на разных ладах – они тем и прекрасны, что дают нам ощущение личной причастности к тайне. Можно сказать, что Мандельштам – самый метафорический поэт первой половины 20-го века, потому что его метафоры, как сказал Блок, требуют от читателя всегда слишком большого багажа, личных знаний и биографического опыта.
Первый Мандельштам, ранний – это всё, что до «Камня» второго издания, всё что до «Тристии», условно говоря, до 18-го года. Это радость, как доминирующее настроение, это невероятная светлость и ясность, зоркость и упоение жизнью, это замечательные антологические стихи, попытки перенести на русскую культуру стихи Вийона и произведения Диккенса. Как говорил сам Мандельштам, у разночинца нет биографии, только список прочитанных книг. И молодой Мандельштам – это действительно набор юношеских впечатлений от мировой литературы, замечательные пейзажи и описание быта.
Ранний Мандельштам – сплошное упоение, яркие краски, свет. Это, с первых лет, ориентация на Европу, западную по преимуществу, на европейские ценности и представления. Отсюда его увлечение Чаадаевым, Чаадаев – его любимый мыслитель. Он в очень большой степени в эти годы европеец. Для него еврейское начало его собственной личности, то самое зерно иудаизма, которым может пропахнуть весь дом – это для него нечто глубоко неприятное и неприемлемое, то, от чего он отрекается. Более того, для него Петербург – это, в известном смысле, антииудейское пространство, потому что иудейский хаос побеждается петербургским порядком. Он обожает смотреть парады, он безумно любит Марсово поле (один из парков). И когда в поздние свои отщепенские годы он скажет:
С миром державным я был лишь ребячески связан,
Устриц боялся и на гвардейцев глядел исподлобья,
И ни крупицей души я ему не обязан,
Как я ни мучал себя по чужому подобью.
- это, в общем, клевета на себя молодого. Он и на гвардейцев глядел с восторгом, и устриц любил, и с «миром державным» был связан очень глубоко, о чём говорит его гениальное стихотворение «Над желтизной правительственных зданий», - это как раз «мир державный». Петербург державный –это блестящий покров, наброшенный на русский и иудейский хаос. Ранний Мандельштам – это апология порядка и чёткости. Отсюда и невероятно чёткие, удивительно конструктивные и сконструированные стихи, очень умственные и умозрительные. Но при этом по-детски радостные.
Следом наступает период «Тристии». Период, который в основном представлен в этой потрясающей книге, и, от части, стихами до 23-го, после которого наступает пустое безвыходное молчание, вплоть до 28-го. «Тристия» - одна из лучших поэтических книг 20-го века. Мандельштам не сам давал ей название и не сам её собирал. Из текстов, которые Мандельштам оставил у него, её собрал Михаил Кузмин, всегда к его творчеству относившийся невероятно трепетно.
«Тристия» - это первые стихи, после которых Блок начал относиться к Мандельштаму серьёзно, исключая его, на ряду с Ахматовой, из кружка «отменистов» и их последователей, выделяя из всей поэзии его сверстников. Мандельштам был младше Блока всего на 11 лет, но, по сути, на несколько поэтических поколений.
На последок, поговорим немного о «Концерте на вокзале», об одном из произведений конца периода «Тристии»:
Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит…
Когда у Мандельштама «твердь кишит червями» - это не земляные черви, которые из земли полезли, а это именно небо гниёт, на небе произошло какое-то страшное событие.
Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит,
Но, видит Бог, есть музыка над нами,
Дрожит вокзал от пенья Аонид…
Имеется в виду не только Павловский вокзал, конечно, но и некая точка расставания с эпохой:
И мнится мне: весь в музыке и пене,
Железный мир так нищенски дрожит.
Куда же ты? На тризне милой тени
В последний раз нам музыка звучит!
После этого наступает, как вы понимаете, период длительной поэтической немоты. Последние стихи Мандельштама до этого периода – прощальное стихотворение об Ольге Ваксель.
А на этом эта статья подходит к концу. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые статьи и ставьте "нравится".