«Сей самый Дух свидетельствует духу нашему,
что мы — дети Божии» (Рим.8:16).
— Может быть, вы, папочка, все-таки перестанете мучать ваших мужичков и отдадите им положенные деньги? — весело начала одна из дочерей Порфирия Николаевича Дарья
— На то они и мужики, доченька, что терпеть умеют, — подмигивая Дарье сказал отец и застегнул верхнюю пуговицу своего сюртука, — пускай еще поработают пару дней, забудут несколько тех деньков, что уже отработали и получится для нас выгода в два или три дня, а они даже не заметят. Не первый раз подобное исполняю, доченька. Но ты же понимаешь, что это наш секрет? — взглянув одним глазом на Дарью промолвив Порфирий Николаевич.
— Конечно, конечно, папенька. Куда же без этого, — склонив голову и начав играться с концами платья сказала скороговоркой Дарья.
Порфирий Николаевич был отставным капитаном и имея при себе деньги, которые чаще зарабатывал, играя в карты с бывшими товарищами по службе вечерами в пабе, вкладывался в свое имение. И вот эта схемка, что работает не первый год с мужиками стала для Порфирия Николаевича чем-то обыденным, без чего не проходил и один месяц работ на его владениях. И эти два, три или четыре дня лишней работы совсем не били по толсто набитому карману Порфирия Николаевича, но его жадность к этому же карману, и жадность ощущать то, насколько туго он набит преодолевали любые чувства сожаления душевного к мужикам, что убивались ради него получая в большем случае меньше, чем заслуживают.
Главная мысль Порфирия Николаевича была в том, чтобы как можно больше загрузить мужика трудом, чтобы тот в свое время совсем забылся и уже по истечению этих лишних дней был бы рад любой копейке. Но Порфирий Николаевич, пользуясь этой схемой на протяжении столь долгого времени совсем позабыл, а может и вовсе не знал, что не он один такой умный, и что даже мужицкий нрав имеет свои границы и рамки.
Всея история произошла в середине июля, когда солнце убивало все живое, а вода спасала все, что успело погибнуть. Мужик по имени Михаил (в дальнейшем я буду избегать слово мужик, упоминая лишь Михаила), ему было уже за третий десяток, и подобное он, за свою рабочую жизнь, встречал не раз, он слыхал от других за самосуд над такими градоначальниками, но сам никогда не видел. Но у Михаила уже закрадывались мысли о том, как он бы отомстил за такое издевательство. Ведь проводил он так уже третий день без выплаты за свои недельные труды, мало того, его злило в сотню раз больше не то, что ему не платят, а то, что те, кто вместе с ним пахали все это время совсем безразлично к этому относятся.
— И вот тебя, Семен, — начал было разом Михаил, — совсем не волнует, что нам уже барин и так должен лишнее?
— Та, кого это когда-то волновало? — вяло ответил Семен, лежа на одном локте и водя рукой по густой траве.
— Господи, да это же абсурд, я эти три дня лучше бы потратил на что-то полезное, нежели в этом поле.
— И как? — с усмешкой начал Семен, — кутил бы все деньги, а потом спал до обеда, чтобы снова повторить то же самое?
— Ну, может быть и так, тебе вовсе какое дело?
— Да никакого, сам ты об этом начал.
— Но вот завтра, Семен, я уже ждать не буду, — озлобленно сказал Михаил.
— Ага, а как же, ждать он не будет, — еле выдавливая из себя слова бормотал Семен.
— Увидишь, аль услышишь может.
Но ответа от Семена уже не было, он впал в глубокий сон, что называется “без задних ног” на что Михаил, не обратив внимания, продолжал что-то говорить себе под нос.
Наступил новый день, новый рабочий день. Давеча я упоминал, что это был жаркий июль. Михаил, который час и который день провел в поле под жгучим солнцем, о, он ясно знал, когда и насколько отбывает барин от своего дома и уже ясно себе представил план мести, но при этом дав барину еще один день подождать. Авось принесет оплату, да еще накинет за лишние дни?
Но следующий день прошел точно так же, как и предыдущий. Михаил решил действовать.
Он знал меру своего будущего поступка, он знал, что за это будет, что кругом люди не дураки и быстро его найдут, так как он собирался сразу скрыться после содеянного. Он, долго работая в поле, как бы забывался в себе, обдумывал каждую деталь, что он сделает, как он сделает, как скоро заметят другие его пропажу, как скоро бросятся за ним, когда заметят, что его нет. Михаил выждал лучшее время, подобрался работать к той части, что ближе всего к дому барина, так, что даже не привлек к себе лишнего внимания. Барин уже уехал как около получаса и сомнений не было, лишь сердце, что готово было выпрыгнуть из груди да горестная злость на такого человека, как его барин.
Дом был в десяти метрах от рабочей территории. Это был дом обширный, два этажа, множество окон, так что даже он все не мог сосчитать. Сам дом внутри он не знал, и надеялся лишь на удачу, чтобы как можно скорее и точнее попасть в нужную комнату. Он видел на половину открытые ставни, чтобы свежий летний воздух беспрепятственно входил в чисто ухоженный дом, он представлял, как мигом, словно кошка влетит в эти ставни и совершит задуманное. Он видел, как солнечный блик ясно впадал в прихожую, освещая полы. Рядом с ним никого не было, он слышал глухой стон чего-то на подобие музыки далеко от себя, что только добавляло в него уверенности. Все вокруг словно способствовало ему, лишь бы он начал.
«Пора, сейчас или никогда», — и он, в порыве ранее неузнанных сил одним прыжком перепрыгнул куст и ползком в долю секунды оказался у отворенных ставней. Оглянувшись лишь мигом, он тут же влез внутрь.
Не обратив внимания на то, что в его руках так же был серп, которым он косил траву, Михаил стал озираться кругом в поисках чего-то стоящего, ничего не завидев в общей комнате, помимо больших часов, столовых приборов да пары кресел он мышью метнулся вдоль комнат. Он шел всего от силы секунд тридцать, но в его памяти это длилось часы. Он уже не слышал ничего вокруг, стук его сердца перебивал любые звуки.
«Может назад? Ставни открыты, лишь пару шагов», — думал Михаил, потирая мокрый лоб. Но так он думал лишь момент, жадность и злоба ударили ему в вески, и он продолжил свой путь. Пройдя еще пару комнат, он случайно заглянул в отворенную дверь и увидел на большом баринском столе совсем небольшой конвертик. Мигом войдя внутрь, он, присев, дабы не увидели из окон, подкрался к столу и двумя пальцами стащил конверт к себе в ноги. Серп так же был в его руке. «Оплата рабочим за *** - ***», — прочел мигом Михаил слова на конверте. Стояла дата без учета последних пяти дней. Злость еще сильнее наполнила его и сжав этот конверт, что было силы он сунул его себе за пояс и уже готов был ускользнуть так же, как и пришел, но тут он услышал детский смех этажом выше. Это игралась Дарья с Марьей, второй дочерью Порфирия Николаевича. Забыл давеча упомянуть, что Дарье совсем недавно исполнилось семнадцать, а младшей, Марье, шел пятнадцатый год.
Этот секундный смех заставил Михаила сжаться от страха, он уже не мог оторваться от пола, он сидел и сжав серп в руке до боли, что вот вот схватила бы судорога, он, опомнившись быстро отполз к двери. Тут то в его голову пришла мысль, как он может еще грубее отомстить барину.
Не помня от нервов и злости себя, он поднялся, уже ничего не боясь в полный рост на второй этаж, по слуху определил нужную комнату. Отпер ее. Наступила моментальная тишина, обе девочки мигом повернулись и тут же ужаснулись.
— Ой, — единственное, что смогла вымолвить Марья перед тем, как Михаил запер за собой двери.
Он выбежал так же быстро, как давеча и влетел в окно. Никого подле не было и он, продолжив свою работу, понял, что долго не простоит и решил показаться другим, как бы невзначай пройдя к месту отдыха. Местом отдыха был небольшой сарайчик, где все, кто перегрелся на солнце могли облиться холодной водой с дырявого ведра. Войдя туда, Михаил сделал пару шагов и свалился на ближайшее место.
Так прошло почти пять часов. Очнувшись из-за того, что его облил холодной водой Семен, он услышал, что тот его зовет с собой.
— Барин зовет, Мишка, — зазывая его рукой проговаривал Семен.
— Как, кого, меня лично? — не показывая дикий испуг от этих слов, схватившись за сердце спросил Михаил.
— Ну ты даешь конечно, — улыбаясь начал Семен, — от своей же шутки видимо за сердце и спохватился. Пойдем, новость он хочет нам сообщить какую-то.
— Иду.
Михаил произнес последние слово с большим трудом. Позже пытаясь поднять тяжелую голову с пола, ему стало настолько плохо, что в глазах потемнело и он чувствовал, что сейчас вновь упадет. Но это длилось лишь пару секунд, машинально он упал головой в рядом стоящее ведро с водой, чтобы привести себя в чувство. Это помогло. Вставая, ноги до того дрожали и косились, что, покидая сарай он облокачивался на стенки, ибо понимал, что без них будет лишь ползти.
Разные мысли посещали его в момент, пока он шел от сарая до места сбора всех. Подходя, он видел взгляды людей, что оборачивались на него. Его оглядывали лишь потому, что он пришел последним, но на него это произвело такой тяжелый эффект, что первое в его голову ударило то, что все уже обо всем знают, и сейчас будет его последний вдох.
— А вот и последний, вроде бы, — щурясь и пересчитывая всех с досадной улыбкой сказал барин, — господа, у меня не самые лучшие новости для вас. Утаивать не стану, а мог бы-с, клянусь, что мог, дабы воспользоваться вашими добрыми душами, чтобы вы поработали лишние деньки, пока я буду искать вашу украденную, но честно заработанную плату.
После последних слов большинство так громко вздохнуло, что всеобщее удивление не дошло лишь до Михаила, который готов был пасть без сознания от каждого раза, когда барин случаем встречал его своим взглядом.
— Да-с, дорогие мои, вам-с не показалось, — склонив голову молвил Порфирий Николаевич, — все деньги, что должны были достаться вам, вам, тем, кто так усердно и так четко трудились на моей земле, совсем забывая о своих нуждах, вам единственным они были суждены, но их украли, повторю, украли! Кто вы спросите? А бог его знает, вот украли и все, но не переживайте так, вижу я ваши лица, дорогие мои. Через три дня будут ваши деньги, обещаю. Даю вам свое слово! — с улыбкой заканчивал он, — а теперь, вы можете идти спать, всего вам приятнейшего.
Посреди речи Порфирия Николаевича Михаил случаем повернул голову в сторону дома и увидел обеих дочерей, что так жадно рассматривали его, но длилось это не долго, секунду, а может и две, как только они его заметили с немым криком отринули от окна тут же. О, Михаил видел в этих детских глазах самый настоящий страх. Для него же это было лишь секундное зрелище, которое совсем развеяло его страх о том, что барин узнает все, но все не так просто для него закончилось.
Стали расходится, а Михаил стоял как бы совсем забывшись, его толкали, бранили за то, что преграждает путь, а сам он ждал чего-то. Барин провожал всех взглядом и заметив Михаила сказал ему;
— А вы чего не идете? Неужто так устали, что забыли, как ходить? — с игривой улыбкой сказал Порфирий Николаевич. Для него эта кража стала совсем не горем и не даже малейшим расстройством, он знал, что может достать эту оплату труженикам в тот же вечер, но сказал, что именно третьим днем, но третьим днем он скажет точно то же самое, поэтому был столь весел сегодня.
— Да, — с трудом выдавил из себя Михаил.
— Ну пойдемте тогда, удружу коль вы так вот, устали, — улыбаясь он положил Михаилу руку на плечо, от чего тот весь почти просел под ней, словно она весила тонну, — ого, да вам и правда стоило бы отдохнуть. Ну ничего, право, пойдемте, я угощаю. Мои дочки очень хорошо готовят, а какой ужин сделали, пойдемте, я вас познакомлю за одно. Они вот вас жалеют, не вас я имею ввиду, а всех, кто работает на меня. Молили за вас, просили пораньше отпускать, да побольше платить.
Михаил после этих слов поднял голову с таким взглядом, что Порфирий Николаевич и правда захотел выполнить в тот момент все, о чем его когда-то просила дочь.
— Ну чего вы так глядите, — похлопывая по плечу сказал Порфирий Николаевич и завел его в дом.
Войдя внутрь, Михаил совсем не мог оторвать головы с груди своей, больше всего на свете он боялся встретиться с девочками взглядом. Его посещали мысли о том, что может Порфирий Николаевич все уже знает, и лишь искусно заманил его внутрь, чтобы вершить собственное правосудие, а может и право вызвал выпить лишь да перекусить. На описания дома от Порфирия Николаевича Михаил никак не реагировал, все это он уже видел давеча сам.
Оба сели за небольшой столик. Жены у Порфирия Николаевича нет уже как полгода.
— Вы, наверное, знаете, что я сам уже некоторое время, — откупоривая бутылку с вином начал он, — отправил я разом жену в Москву, на учебу значит, а она там, представляете, нашла себе молодого поручика, скотина такая...
— Простите барин, но почему вы обращается ко мне на вы? — не отрывая глаза от стола робко молвил Михаил.
— А, да вы не подумайте, что я вижу-с себя, как бог перед вам. Я такая же вошь, как и вы. О, простите если я вас обидел этим, но это так, — отстраняя бутылку от бокала Михаила закончил Порфирий Николаевич.
— Ничего, ничего, я с вами полностью согласен.
— Ну, тогда выпьем?
— Выпьем, — сказал дрожащим голосом Михаил.
Оба потянули вверх бокалы, и Порфирий Николаевич заметил, как у Михаила дрожит рука. Говорить ничего не стал, счел все на долгую работу в поле с инструментом.
— О, а вот и мои принцессы, — указал он бокалом резко в сторону, где сидел Михаил, да так, что пару капель попало на белую скатерть.
Михаил обернулся, встретился взглядом с Дарьей и Марьей и весь побледнел, как смерть. Девочки стояли, словно вкопанные и смотрели дрожащим взглядом прямо в глаза Михаилу. В тот момент он не видел ничего помимо животного страха и постоянно бегал глазами от одной девочки к другой.
— Чего вы там встали красавицы? — заглянув головой за тело Михаила, которым он закрывал обзор, — прошу, угостите гостя нашего. Давеча, Дарья, я ему рассказал, как ты просила за помощь им, ох, видела бы ты этот взгляд. Взгляд настоящего добряка, труженика, что верен лишь своей работе и в жизни никого не обидит.
Все эти слова, и девочки, что были подле него совсем доводили Михаила до помутнения. Позже он уже переставал и вовсе слышать слова, что произносил барин. От еды, что перед ним поставила Дарья ему стало очень тошно и он не мог перенести этого запаха, готовой курицы с картошкой, сверху политой тонким медом.
Ничего не объяснив, лишь попросив прощения, как он после думал, что попросил, на самом деле ему лишь показалось это, он вышел из дому поскорее на свежий воздух, где побежал к сараю. Каждый метр, что оставался до заветного места, он грезил о том, как мигом впадет в глубокий сон и что все на этом закончится. «Во сне... во сне спасение всего живого», — забываясь говорил он и уже доползя до своего места упал словно не живой в крепчайший, но столь больной сон.
Через пару дней, иногда встречавшись с мертвенно холодным взглядом дочерей Порфирия Николаевича Максим получил деньги и навсегда уехал.