Искусство. Что подразумевается под искусством? Что есть искусство?
Дюшан, французский авангардист и нонконформист, ответил: всё. В современности стёрты границы между творчеством и искусством, теперь любая вещь, произведённая будь то человеком, нейросетью или дельфином, можно считать за стоящее, ведь нельзя доказать, хотел ли автор передать какой-либо смысл и какой именно он был.
Наш век – век бесконечной интерпретации и отсутствия правды, но такое положение вещей появилось совсем недавно, в двадцатом веке. В более далёком прошлом границы в искусстве были чёткими, трава зеленее, а смысл – явный.
Проводит границы самый великий (или нашумевший) философ девятнадцатого века – Фридрих Вильгельм Ницше. Ещё молодой, любящий музыку, театр, сверхчувственное, он написал свою первую работу – «Рождение трагедии из духа музыки», в котором чётко разграничил два начала искусства, проистекающих из культуры древних греков: аполлоническое начало и дионистическое.
Аполлон, бог муз, творец сновидений и спокойствия. К нему, по Ницше, греки прибегали, когда пытались уйти от реальности в светлый мир богов, героев, солнца и гармонии. К искусству, имеющему аполлоническое происхождение, Фридрих Вильгельм относил прежде всего Гомера, автора самых древних литературных памятников Европы: «Илиады» и «Одиссеи». Его шестистопный гекзаметр успокаивает, как волны эгейского моря на закате рабочего дня; герои произведений заставляют верить в человеческое величие, а второстепенные персонажи – боги – в покровительство высших сил и надёжность нашего мира.
Всё прекрасное, умиротворяющее, усыпляющее натурализм нашего ума, имеет аполлоническое начало. Аполлон – эскапизм, возможность уйти от несовершенного мира в чудесные грёзы лукавых муз, под тень олив и дубов, прямо у ручья, где заснуть так приятно, и мы бы так и поступили, если бы бог вина и праздника не потянул нас за руку прямо вниз по склону, что был за рощей.
Дионис. Как много в имени этого великого бога, покровителя хаоса, истинного бытия. В мире нет систем, надёжности, ничего твёрдого и предписанного (кроме нитей Мойр, конечно). Повестись с этим богом, значит, посмотреть в свои же бездонные глаза в отражении бездны и увидеть там ничто. После чего принять это, танцевать, петь, ходить по лесу в обнажённом виде, прыгать через костёр, любить ближнего своего, смотреть в даль и заниматься иными видами единения со своей природой.
Пир на краю бездны и постоянное оглядывание в её сторону – суть дионистического начала искусства, где бытие и есть та самая бездна.
Прекрасный пример этих двух начал – Достоевский и Толстой. Первый бросал нас, читателей, в голову сходившего с ума убийцы, сошедшего с ума идиота (что умел по-французски и имел каллиграфический почерк), озлобившегося на самого себя предвестника экзистенциализма («Записки из подполья») и в голову бесов-социалистов. Все эти персонажи реалистичны и находятся в реальном мире, где нет места надежде, ведь всё забито свободными тупиками. Толстой же автор пасторальный, возвышенный даже в своих трагедиях, сумевший превратить смерть больного старика Ивана Ильича во что-то пафосное.
Почему мы не можем использовать эти категории по отношению к современному искусству? Потому что в современной культурной парадигме всё настолько перемешано, что остаётся передавать ручку конечному потребителю и смотреть, на чём он поставит точку.
Например, в романе Виктора Пелевина «Чапаев и пустота» самый аполлонический момент книги – апофеоз лечения психически больного главного героя. Другой современный автор, Владимир Сорокин, превращает любую идиллию в копию самой себя и не совсем ясно, для смеха ли сделана эта копия, или же для аполлонического катарсиса (вспомните, например, ту главу «Нормы», где персонаж вспоминает детство в деревне).
Смотрели «Лабиринт Фавна»? Абсолютная сказка, что макает нас головой в жизнь. И как нам провести черту?
Для того, чтобы мир пришёл в порядок, ему необходимо пройти сквозь огонь. И кто знает, может, в следующей культурной парадигме нам снова понадобится отжившая свой век дихотомия Диониса и Аполлона.