После Чехова Аркадий Аверченко является для меня самым любимым дореволюционным сатириком. Но его творчество довольно четко делится на две части – до Революции (Октябрьской, разумеется), которую он не принял, да и не мог принять, и после Октября.
Раннее его творчество, расцвет, пришедшийся на работу в «Сатириконе» - светлое, доброе и лиричное. Ну и, прямо скажем, вальяжно-барское, непринужденное. А вот потом… уже частично грустное и даже злое. «Дюжина ножей в спину революции» - «Это – книжка озлобленного почти до умопомрачения белогвардейца…» - такую характеристику дал позднему творчеству Аверченко Владимир Ленин и был в целом прав. И насчет таланта, и касательно злобы.
К сожалению, Аверченко слишком рано ушел из жизни – в 44 года, в 1925 году. И к сожалению, не смог понять самую главную и даже самую страшную для себя вещь – не Ленин, не большевики, а он сам, его круг, и повинны в том, что потеряли свою Россию – ту самую, уютную, с французскими булками и мягким царем-мистиком. Потеряли, поменяв, не глядя на не пойми кого – в лучшем случае на таких же блаженных, а в худшем на западных агентов, последнее, кажется, вернее всего, февралисты с большой вероятностью ими и были.
Вот и получилось, что русский народ царя еще терпел, а «не пойми кого» терпеть не стал и выдворил – в тот же Константинополь, в частности, куда поначалу прибыл Аверченко.
И вот, что интересно, читая «константинопольские» рассказы Аверченко поневоле удивляешься, разглядывая его персонажей из эмиграции – и эти вот уехали? Хм, да, пожалуй, в России без них только лучше стало. Вот мошенник, который выманивает деньги на разведение баранов («Деловая жизнь»), вот какая-то актрисулька непонятных театров – «Русское искусство». Вот совсем уж яркий типаж – Никанор Сырцов из рассказа «Аргонавты и золотое руно»:
«Пел Сырцов, рыдал Сырцов в промежутках, и снова плясал Сырцов, оделяя всех алчущих и жаждущих бокалами шампанского и лирами»
«Люди - братья» - вспоминают былое шулер, артист, и бывший пристав – в какой рассказ не глянешь, сплошь «цвет нации» собирается и только пару раз где-то на обочине какого-нибудь рассказа мелькнет ветеран мировой войны. Забавно все это читать, но… какой-то неприятный осадок остается. Что поделать - круг общения у писателя был не тот. И в дореволюционных рассказах Аверченко трудновато найти граждан по-настоящему полезных обществу. Только взрослый Аптекаренок, офицер из финала рассказа «Страшный мальчик и вспоминается.
И глядя на этих персонажей-эмигрантов думаешь – а ведь это «балласт», уехали они, да и ладно. Возможно, именно поэтому русская диаспора за рубежом все десятилетия после Революции, за исключением последних, была такой неустойчивой и рассыпчатой, растворяющейся вне Родины – уезжали не мужики-работяги, и не рабочая интеллигенция – очень мало их было, а вот как раз они – шулера, артисты, чуть-чуть приставов и писателей. Офицерство пыталось найти себя, но не смогло, опять же потому что не на кого было военным опереться – нет народа как такового.
И зря не печатали рассказы, уже эмигрантские, Аверченко в советской прессе. Повредить они могли опять же только самому писателю. Особенно, например, повествования о посиделках в ресторанах – эффект был бы тот же, как в одном из «Шкидских рассказов» Л. Пантелеева, где халдей-обжора рассказывает голодным воспитанникам о своих буфетных подвигах.