«Бородатый, атлетического сложения мужчина с испуганными глазами сидел посреди комнаты на массивном табурете, привинченном к полу. Молоденький следователь с университетским значком на скромном пиджаке раздумчиво листал бумаги пухлого тома. Ему было все ясно, разоблачение юлившего и завравшегося на прежних допросах преступника становилось неотвратимым.
- Сидор Иванов, - начал следователь, - так с какой же целью вы в течение месяца сидели на холме под закодированным названием Дунькин Бугор?
- Рисовал с натуры березовую рощу...
- Довольно сказки сказывать, - решительно прерывает следователь. - В мольберте хранились листки с набросками, и каждый лист датирован. Мы проверили - листопад точно соответствует числу поездов, проходивших в направлении города Н. Зеленые листочки на деревьях обозначают пассажирские, красные - грузовые, желтые - с химическими грузами, красно-зеленые - воинские поезда. Что скажете о таком совпадении?
- Это фантастично, - заюлил верзила с испуганными глазами, - клянусь, я не знал, что под холмом проходят поезда, я рисовал только рощу.
- При обыске на чердаке дома, где вы снимали комнату, обнаружен радиопередатчик. На нем - отпечатки ваших пальцев. Пеленгаторы засекли выходы в эфир. Кому предназначались шпионские сведения?
Верзила нервно дергается, вытирает ладонью потный лоб.
- Молчание усугубляет вину. Открывайте карты герр Бренди Миллер, ваша шпионская карьера окончена. Советской контрразведке известно все.
Сидор Иванов, он же Бренди Миллер, тяжко вздыхает и обреченно говорит:
- Ваша взяла. Мои хозяева не знали, что в советские органы безопасности пришли высокоинтеллигентные люди с университетским образованием».
Этот рассказ мы сочинили в Ижевске, сидя за шатким столом в гостиничном номере на пять коек. Каждый из четверых (пятый не участвовал) добавлял свою фразу в развитие допроса. Получилось произведение устного народного творчества, отразившее весьма наивные представления наши о работе органов госбезопасности. Да и откуда было нам, вчерашним студентам, знать приемы и методы работы, пронизанные страшной тайной?
Шел март 1951 года, когда в спецчасти Пермского госуниверситета неприметный майор Чумаков стал листать личные дела студентов выпускных курсов. Мы, неразлучные друзья-филологи Алексей Домнин, Иван Одегов, Василий Опалев и я, корпели над стостраничными дипломными работами, ждали распределения не меньше, чем в науку, и не предполагали, какой топор судьбы завис над нашими светлыми головушками.
Грянул приказ ректора, незабвенного Александра Букирева, о распределении. Какой-то чиновник из министерства поводил пальцем по географической карте и выдал указание: распределить выпускников на Транссибирской магистрали от станции Зима до станции Ерофей Павлович. Нам разъяснили, что учтены высшие государственные интересы, поскольку идет корейская война Севера с Югом. Однако никто не знал, каким образом школьный учитель должен был поднимать обороноспособность Сибири.
Размышлять и делать догадки в ту пору не полагалось. Исподволь начали готовить себя к житью на сибирских полустанках. Мы собирались нести высокую культуру на просторы Сибири, не знавшей при царях крепостного права. Да, питались мы не подлинным знанием жизни, а романтическими представлениями о ней. Ведь в том нашем марте, за два года до смерти тирана, Сибирь представляла собой сплошной лагерь, перед которым меркли невзгоды крепостного права.
Вскоре мы поодиночке предстали перед таинственным майором Чумаковым. Члена партии Ивана Одегова уговаривать не пришлось - приказ Сталина и точка. Васе Опалеву, Леше Домнину и мне пригрозили отлучением от комсомола и направлением в матушку-пехоту. Нам, познавшим бессмысленную муштру бершетских лагерей, где мы проходили в 1950 году летние сборы, в пехоту очень не хотелось. Так все четверо оказались в МГБ, не зная толком, что это такое. Был и пятый с нами - историк Аркадий Фадеев. Позднее стало известно, что десятки других выпускников были направлены служить в управление МГБ Пермской и других областей.
В конце августа мы приехали в Ижевск, побродили по деревянной в ту пору столице Удмуртии, с опаской прошли мимо массивного серого здания, где нас ждала назавтра пугающая неизвестность. Потом в гостиничном номере распили бутылку, успокоились и сочинили историю про шпиона Сидора Иванова.
Наутро мы боязливо сгрудились в приемной перед таинственным шифоньером огромных размеров, который оказался тамбуром при входе в высокие кабинеты. Кстати, к начальникам областных управлений МГБ входили тоже через шифоньеры (своеобразная устрашающая деталь для непосвященных). И вот майор Чумаков представил свой «пермский улов» добровольцев министру МГБ Удмуртии полковнику Стадухину - низкорослому увальню в кителе с высоко подбитыми (чтобы казаться повыше ростом) плечами. Попутно замечу, что позднее, когда началась оттепель и чистка органов, обнаружилось, что этот маленький мужик в комнате отдыха, куда вела неприметная дверь из кабинета, много лет «трахал» молоденьких официанток, выбирая самых высоких и длинноногих.
Первым делом министр назвал очень своевременным приказ Сталина о вузовском наборе. В органах, сказал он, работают преданные вождю люди, но с семилеткой, в основном - из отделов СМЕРШа. Им не хватает кругозора, умения масштабно мыслить и разгадывать ходы вражеских разведок, оснащенных новейшей техникой и кадрами высокой образованности. Нам, заключил он, нужны мыслящие интеллигенты, а не пугала с наганом. Вживайтесь, перенимайте лучший опыт старших товарищей, свободно заходите к министру со свежими идеями. Замечу в скобках: когда мы осознали, в какую карательную систему угодили, нас одолевала одна идея - как бы живыми выбраться. Об этом ниже Начальники отделов выбирали нас, как лошадей на ярмарке. Историк Аркадий Фадеев попал туда, где ведали делами на дряхлых, изломанных лагерями членов политпартий. Василий Опалев был направлен на розыск немецких пособников-полицаев, оуновцев и шпионов, переброшенных через границу. Иван Одегов стал курировать спецотделы оборонных заводов. Поэта Алексея Домнина пробовали приохотить к службе в разных отделах, нигде он не показывал рвения, и его направили в глазовский аппарат, на периферию. Меня сунули в отделение «О», которое контролировало деятельность религиозников всех мастей и течений.
«Интеллихентов», как окрестили новичков старые служаки, оказалось в пятиэтажном здании МГБ более полусотни. В основном это были выпускники Казанского юридического института. Юристы «врубились» очень быстро. Что касается филологов, то было невдомек, зачем они понадобились карательным органам. Не думаю, что произошла массовая смена кадров, скорее всего, для «интеллихентов» создавались новые рабочие места, так как в кабинеты заносились дополнительные столы и сейфы. Там, где в комнате сидели до нас поодиночке теперь располагались два-три сотрудника. Органы были частью бюрократической системы управления и безудержно размножались по закону Паркинсона.
О многом мы не знали в силу тотальной засекреченности. Оперработник не имел права интересоваться даже делами товарища, сидевшего напротив. Но полностью лишить нас доступа к информации не удавалось. Мы, выпускники вузов, держались корпоративно, обменивались новостями секретного свойства.
Кто-то ночами слушал зарубежные «голоса». Тогда еще не тратили миллионы на станции глушения, так как никто из смертных не осмеливался бы ловить «голоса», твердо зная, что за это грозит уголовное наказание. Поэтому же не мудрили с диапазоном радиоволн, заграницу можно было поймать даже маленьким приемником Сарапульского радиозавода. Кто-то обнаруживал в архиве дела о массовых репрессиях и спешил поделиться информацией. Что касается покрывших страну концлагерей, то мы их знали по переписке, так как оттуда поступали запросы и просьбы. Никто из нас так и не увидел живого шпиона, а об уничтожении собственного народа чекистскими органами мы уже знали.
И начался душевный разлад. Филологи и историки закидали начальство рапортами об увольнении. Их возвращали со снисходительным смешком: из органов-де еще никто по-доброму не уходил. Выручило очередное решение ЦК - укрепить партийные кадры за счет чекистов. Аркадий Фадеев и Василий Опалев ушли инструкторами в райком партии. Иван Одегов служил в Глазове и там уволился, воспользовавшись тем же решением ЦК. Но умудрился избежать партработы, стал директором вечерней школы, учительствовал до выхода на пенсию. Алексей Домнин стал волынить, нарочно путать агентов и конспиративные квартиры, изобразил болезненную рассеянность. Начальство с легким сердцем подписало увольнение, опасаясь, что чудаковатый поэт оставит Глазов без агентуры.
Алеша Домнин вернулся в Пермь, работал в газете «Молодая гвардия», стал известным на Урале поэтом и писателем. А его поэтический перевод «Слова о полку Игореве» признан одним из лучших в мире. О службе в органах он вспоминал с юмором и не сожалел о потерянном времени. Ведь там, в Ижевске, он встретил верного друга на всю жизнь - жену Тамару, выпускницу Казанского юридического института.
Меня партийная карьера не интересовала, а по-плохому уходить из органов я не решался — на руках уже были двое детей. После Ижевска я продолжил службу в Пермской области и уволился нормально, подпав под хрущевское сокращение силовых структур. За девять лет много чего я узнал и повидал - смешного и трагического, подлого и благородного.
Опубликовано в книге Галима Сулейманова "Контора Глубокого Бурения" (Пермь, 2002).