Когда самолеты садились или взлетали, у нас звенели бокалы в серванте, а барабанные перепонки вибрировали на низких нотах. Потом эту полосу закрыли, и мы стали принимать гораздо меньше участия в жизни Аэрофлота. Тогда был только Аэрофлот.
Взлетная полоса без самолетов покрылась лесом, начала плодить грибы и ягоды, принимать в гости местную ребятню, у неё началась новая жизнь.
С другой стороны был асфальтовый завод. В особые дни, когда ветер дул необычайно, мы лицезрели пыль размером с мух, которая летала, оседала и оставалась. Завод тоже был пристанищем подрастающего поколения, чье любопытство и дух авантюризма привели к похоронам шестилетнего мальчугана. Дети пробрались на территорию, покорили все горы щебня, а потом мальчуган упал в емкость, и был насмерть засыпан этим щебнем.
Помню, как мы девчонками бежим туда, а навстречу идет белый от ужаса мужчина и несет на руках тельце сына, покрытое щебёночной пылью. Мы были на похоронах и поминках, мне было лет двенадцать, и я онемела тогда. Квартира, пропитанная горем, почерневшая мать, поседевший отец, бабушка, не поднимающая глаз. Все они суетятся вокруг нас, лишь бы не сидеть, не думать, лишь бы горе не потопило, не захлестнуло. Очень страшно!
Прошло больше пяти лет, я успела закончить школу, и его мама вдруг резко начала носить красную шляпу, здороваться первая, а потом они переехали.
Постепенно переехали все, растительность от взлетной полосы перекинулась на освободившееся от домов пространство. Больше ничего не напоминает о том, что здесь когда-то кто-то жил и умирал.
А кто-то жил.