Она просыпается в пять. Быстро моет руки, открывает термос с кипятком, бутылку с холодной водой, банку со смесью. Переодевает сонного Димку, кормит его из бутылочки. Недолго качает и снова укладывает за белые металлические прутья. Сидит рядом, слушая его сопение.
⠀
Сын ещё причмокивает, а она уже тихонько чистит зубы, накидывает на плечи палантин и выходит в коридор. Тишина... только монотонное гудение лампы над дверью. За окнами - лес. Она забирается с ногами на подоконник, и смотрит, как солнце гладит верхушки сосен, перекидывается на ржавые стволы, высвечивает длинные иглы и свежие, июньские шишки. Стучит дятел-невидимка, скачет поползень. Деловой такой, вверх-вниз.
⠀
А вот и она, долгожданная. Пестрая, яркая, под цвет сосновой коры, холеная. Расправляет крылья, будто потягивается, щелкает клювом.
⠀
Анна и не знала раньше, что кукушки такие…
⠀
Дежурная сестра, на ходу заделывая волосы в пучок, идёт к кулеру. Булькает водой. И дальше - будничные, человеческие звуки заглушают гортанное кукование. Звон нержавейки, скрип кроватей. Кто-то зевает, кто-то, неразбуженно хныча, зовет маму. Больница оживает. Новое утро: анализы, таблетки в баночках, грохот тележки, завтрак. Такие чужие и уже вросшие в кожу, в одежду запахи: спирт, хлорка, вездесущая каша.
⠀
Она уже знает, что них здесь спокойно, у них - не хирургия, что этажом ниже. У них - не отделение недоношенных, что в левом крыле. Здесь - аллерго-пульмонология. В основном - астматики. Ингаляции, уколы, реже - капельницы, ещё реже - реанимация.
⠀
Да, спокойно. Но для неё, обеспеченной, ухоженной - ново и остро. Другие разговоры, другие проблемы. И впервые за много-много лет - песни и краски рассвета.
Кушетки вдоль стен. Очередь в процедурную. Димка топочет по её коленкам, прыгает, визжит. Она пытается усадить его, что-то напевает, вкладывает в пальчики можжевеловый грызунок.
Анна с Димкой здесь всего несколько дней, но она удивляется себе - как быстро привыкает человек. Слава Богу, сыну явно лучше. Если б знать - травяной чай, известные буквы на высокой банке… И такая реакция, до отека Квинке… Хорошо, что больница близко.
⠀
Очередь движется… И вдруг - резко открывается дверь, и в коридор будто впрыгивает бельчонок. Короткая туничка, быстрые движения. И каштановые, почти на макушке, хвосты, как ушки-кисточки. Бельчонок чуть притормаживает, крадется вдоль стены. Осторожная ручка быстро гладит каждого: толстушку Полину, Марка, его бабушку, прыщавого Пашку, соседку по палате Веру, её лысенького Никитку, у которого ночью снова был приступ. За бельчонком идёт сухощавая женщина, улыбается.
⠀
Анна тоже трогает Веру за рукав:
– Кто это?
– Это? Ой, как же она называется-то… А! Волонтер.
Анна поднимает брови, качает головой. – Нет. Девочка.
– А, это Маруся. Давненько не была у нас. Она из неврологии, у ней болячек куча, и мать - пьянчужка гулящая, вот и забрали девчонку в приют. Или в дом ребенка, не знаю.
Кукушки малолетние, - это бабушка Марка, высокая, дородная еврейка, вытирает слезящиеся глаза. - Нарожают, а потом чужие люди детей растят. Ничего, Бог всё видит…
⠀
Какие глаза у бельчонка… Каштановые… Как волосы. Выпуклые, с матовым блеском, тоже как каштаны...
⠀
А вечером, когда Вера втихаря грызет копченое куриное крыло, что принес ей такой же прокопченный муж, к ним в палату снова заглядывают эти глазищи. Она идёт уверенно, прямо, лишь сморщив нос от незнакомого запаха. Трогает одним пальцем Димкину книжку. Разворачивается к Анне и чеканит чуть хрипло, почти по слогам:
– Ты на маму мою похожа. Можно я тебя поцелую?
⠀
И теплые маленькие губы на её щеке.
И трепыхается сердце, готовое выпрыгнуть.
– Опять к людям пристаешь? Пойдем, пойдем. Простите её, - женщина-волонтер берет девочку за руку. - Маруся, ты большая. Тебе сколько уже? Правильно - три. Нельзя так себя вести.
Но печенье взяла, сунула бельчонку в лапки. От книжки отказалась наотрез.