Нинка изо всех сил собиралась замуж. Сил-то было много, но и глупых препятствий – тоже. В Андрюхиной семье жила она примерно с полгода, расписаться хотели давно, да только сначала закрыли Загс в Черёмушках, потом дорогу завьюжило-замело, а потом зелёной мутью накрыл Нинку ранний токсикоз.
Однажды, в субботу с утра, мать Андрея, Анна Сергеевна, распахнув дверь, рявкнула:
– Встаём, лежебоки! В Куртюл вызывают, там бабка при смерти.
Нина поморщилась, пряча голое плечо под одеяло. Андрей вскользь говорил, что где-то рядом живёт «отцова маменька», но название посёлка не упоминал. В ответ на материны слова он чертыхнулся, натянул треники и ушёл курить.
⠀
Нина набросила на сорочку халат и метнулась в кухню. На скорую руку нарезала бутербродов, запарила в термосе чай с облепихой – дорога пусть и не дальняя, но так принято. Сложила в пакет две пары носков для Андрея, бельё и, задумавшись на минуту, тёмную рубашку.
Свекровь наблюдала молча, но после, уже за завтраком, фыркнула:
– Оденься уже, стыдоба! Сходи поросям задай да сама собирайся. Авось Николаич не растясёт.
Николаич и вправду вёз аккуратно, но когда через два часа дороги Нина поняла, к какому дому лихо подкатил «уазик», её затошнило.
**************
Чуть больше года назад, в январе, девчонок пригласили на тройное свидание.
– Вы не подумайте, у меня к этому Олегу чисто спортивный, профессиональный, так сказать, интерес, – Алевтина погрозила пальцем кому-то неведомому.
Нинка спрятала довольную усмешку – сдался ей тракторист-качок, она-то имела виды на серьёзного Мишку, бригадира. А вот у Верунчика ни интересов, ни видов на третьего, безымянного тихоню, не было. Она, как всегда – хвостом увязалась, за компанию.
Назавтра, в субботу, прибежали они к Верке, прихватив вяленой рыбы (местные баловали молоденьких учителок) и пакетик шоколадных конфет. Там же и нарядились, упаковали три пары праздничных туфель и косметичку – одну на всех. К обеду, как и велено было, на дребезжащем автобусе добрались до посёлка со смешным названием Куртюл.
Тут пришлось удивиться: на остановке встретил их мальчонка лет восьми, в ушанке и в соплях. И только минут через пять его корявого рассказа стало ясно, что тщательно спланированные, выверенные по минутам и репликам посиделки накрылись, похоже, медным тазом.
Кавалеров, как оказалось, срочно вызвали наверх. На седьмом километре «трассы» – дороги в горах – перевернулся отставший от колонны, последний лесовоз. Может, водила всё ещё отмечал праздники, может, не углядел накат на повороте. Но суть была в том, что здоровенный Урал повис кабиной над обрывом, и кедровые лесины, разорвав цепи-крепления, рассыпались по дороге, как спички.
Мальчишка-провожатый, хрюкая и переваливаясь, словно и не мальчик вовсе, а медведь-подросток, привёл их к дому в переулке, велел «располагаться, ждать, печку затопить к вечеру».
Алька с Ниной рысью пробежались по апартаментам, из кухни и комнаты состоящим. Отметили, что пыль только на шкафу: «Не критично!», что постельное белье, похоже, свежее: «Чудеса!», что в сковороде – жареные рябчики (они здесь, в Сибири, прекрасно заменяли пресловутые куриные окорочка), что явных следов пребывания женского пола нет, но и телевизора тоже нет. А есть двухкассетный «Романтик» и кассеты к нему – россыпью.
Уселись на диванчик. Поболтали о работе. Погрустили. Но Алька, гикнув басом, разогнала нависшую было молчанку, и откупорила шампанское, оптимистично оставленное хозяевами на столе.
Ждать стало веселее: сплясали и под Агутина, и под Салтыкову с Булановой: «Ведь писем нет вот уже четыре дня…» Красиво нарезали колбасу, начесали Верунчику модную чёлку. Отыскали варёные овощи и банку скумбрии, быстренько соорудили «Мимозу». А время шло.
⠀В каждой избе (здесь говорили: в каждом дому) неизменно водился кедровый самогон, стоял он обычно в сенях, под лавкой. Там, рядом с высокой, но неказистой ёлкой, прикорнувшей в углу, опутанной редкими нитями дождика, и нашлась пузатая бутыль. Втроём наклонив её, барышни отцедили чуток в поллитровую банку, выпили, закусили.
Потом нашли среди кассет прикольную сборку: Ace of Base, Black, Roxette…
Ещё потанцевали. Мощная Алька – физрук, не шутки! – то ли грозно, то ли шуточно топала красивыми ногами, играючи приподнимая коленями подол тяжёлой джинсовой юбки, сплошь расшитой стразами.
Вера сбегала к поленнице за дровами, по-деревенски ловко растопила печь. Тарелки с почти нетронутой колбасой и блюдо с «Мимозой» пришлось убрать в холодильник.
От печки волнами плыла жаркая тоска. За окном, как назло, повалили снежные хлопья, размазывая по мазутной черноте пятна фонарей. Стало ясно, что если и вернутся сейчас новые знакомцы, то, вероятнее всего, усталые и злые, а обратно ехать – уже никак, автобус будет только утром.
Алевтина выругалась, а Нинке захотелось плакать – так стало жалко своих кудрей, старательно накрученных с утра… Сейчас они распустились, обречённо легли на плечи.
В груди у неё, как в норе, ворочалась обида – на это богом забытое, замшелое место, на неудачника-шофёра, на спокойную Верку-деревенщину, без которой можно было бы с Алевтиной по душам поговорить, а то живут вдвоём под одной крышей с сентября, но хозяйка – их же завуч, тётка противная и вредная – каждое слово слышит, каждый взгляд ловит.
Зудела и обида на себя – вроде как надо волноваться за парней, но внутри – гладко-гладко и ничего не потревожит, не кольнёт. Плохо.
И вдруг Верунчик, выкатив и без того круглые глазищи, зашелестела:
– Чего вспомнила я, девки! Тут, в Куртюле-то, старая Ульяна живёт. Меня к ней возили ячмень выводить, и сдается мне – уж не соседний ли это дом…
– Вот только ведьмы нам не хватало! – Алевтина стукнула кулаком по клеенчатой скатерти с фальшивыми кружевами.
– Ведьма? Ну может, и так. Боятся её наши-то. Хотя она и грыжи заговаривает, и амулеты плетёт, и травки бабам даёт всякие…
– Ой, Верка, прекрати! Ты же современная женщина, педагог, в конце концов. Ну что за бред? – Нину вдруг пробрало до мурашек, ей привиделась картинка: костлявая старуха и котёл с булькающим варевом.
– Не бред! – Верунчик набычилась.
– И что? Помогают кому эти травки-амулеты?